Колокольня 2002, стр. 14
Не дожидаясь сумрачных годин,
И мой любимый, незабвенный папа
Окрестных баб обслуживал один.
Он изводил на них рубли и трешки,
Что приносила в дом моя маман,
И мы со страху прятались в ладошки,
Когда он утром лазил ей в карман.
Мы через день питались черствым хлебом,
А папа блуд чесал на чердаке –
Он отдыхал душой под синим небом,
Зажав трояк в мозолистой руке.
Прошли года, я вырос, даже очень,
И стал тайком захаживать в кабак.
И сладострастный мой беспутный отчим
Ловил частенько глазом мой кулак.
Я позабыл свое больное детство
И стал тайком глядеть на женский пол.
Досталось мне чудесное наследство –
В пятнадцать лет я бабу в дом привел.
А денег мне, конечно, не хватало,
Я вам скажу об этом не тая.
И стали мы с дружками из квартала
Набеги делать в дальние края.
Но воровать мы толком не умели
И день за днем сидели на мели.
И как-то раз менты на хвост насели
И всю контору скопом замели.
Там били больно кованою пряжкой,
Но я молчал, как рыба, верь – не верь!
И наконец, со звездами на ляжках
Я был ментами вышвырнут за дверь.
Тогда я просто чудом отвертелся,
А остальным повесили срока.
Я с ними столько страху натерпелся,
Что за неделю выучил УК.
Теперь я знаю, что и сколько весит,
И я не лезу больше на рожон.
Я поменяю тысячу профессий,
Как папа мой менял когда-то жен.
Родитель мой, блатной и незабвенный,
Меня ты сделал, сделал просто так.
Во мне гудят твои дурные гены,
И я с тоской взираю на чердак.
В захолустном ресторанe
В захолустном ресторане,
Где с пятеркой на «ура»
Громыхают стопарями –
Кто не допили с утра.
Здесь полет армейской мысли,
Над столами воспарив –
Дым, который коромыслом,
Да навязчивый мотив.
Я сажусь за столик дальний.
Никому я не знаком.
Мой сосед такой скандальный
И напитый коньяком.
Здесь никто его не может,
Говорливого, унять.
Я ему заеду в рожу,
Если станет приставать.
Лихо пьет и лихо скачет
Весь присутствующий сброд –
На последние, без сдачи –
Здесь не мелочный народ.
Винно-водочно-коньячный
Здесь кружит водоворот.
Мой сосед с какой-то клячей
Речи сальные ведет.
Он, конечно, будет битым –
Здесь на баб особый спрос.
На него глядит сердито
Лейтенант-молокосос.
И в соседа, словно сдуру,
Полетела из угла –
Нет, не тень стрелы Амура –
Ножка дюжего стола.
Я, конечно, озабочен,
Удручен и поражен:
Он, наверно, сильный очень,
Если лезет на рожон?
И под крик магнитофона
Из буфетного угла
Я лихого солдафона
Извлекаю за рога.
Он, конечно – дело чести! –
Защищал, как мог, мундир,
Но в итоге, в теплом месте
Приютил его сортир.
Я плачу за все без сдачи,
Не доев и не допив...
В спину – взгляд соседской клячи,
Как навязчивый мотив.
СТРАНА ВСЕОБЩЕГО ВРАНЬЯ
Письмо к Генеральному Секретарю
Товарищ Генеральный секретарь!
Еще витает дух почивших в бозе.
По правую от вас еще – главарь,
По левую, чуть сзади – мафиози.
Очки сверкают за спиной у вас,
Не круглые, но все-таки зловещи,
Готовые в два счета, хоть сейчас,
Как только им хоть чуточку проблещет.
Ветви поздно выряживать почками –
Это древо прогнило в корню.
Зря пытаетесь язвы – цветочками,
Поливая три раза на дню.
Я помню прозорливейших отцов,
С историей играющих, как с сучкой.
И каждый начинал в конце концов
Не здесь, так там опутывать колючкой.
Как мог он ошибиться и сглупить?
Он завещал нам верить этим шляпам.
Как страшно, что могло бы так не быть
И подыхать пришлось мне с тем же кляпом.
Пересылки, остроги и лобники
Есть на выбор любых величин.
Все мы в этой стране уголовники,
Всех судить нас за то, что молчим!
Я думаю, коль я еще живу.
Вдвойне, когда меня на рифы тащит.
Я далеко глядеть вас не прошу,
Но я прошу: оглядывайтесь чаще.
Благой порыв дать волю всем парам
Не означает скорый выход в море.
Я вас прошу не строить дальше храм,
Где кость на кость на кровяном растворе.
Бросьте в печь оловянным солдатиком,
Если в чем-то не прав я насчет:
Волю дать мужикам бородатеньким,
Остальное само нарастет.
Где совесть не в чести и не у дел,
Ждет роба или пуля менестреля.
Я тоже, разумеется, сидел,
Спасибо, не повешен, не расстрелян.
Но большего поставить на алтарь,
На жертвенник кровавый я бессилен.
Товарищ Генеральный секретарь,
Во имя бога, бога и России!
На струне перетянутой держится
И вопит Вам со всех колокольнь
Несказанная боль Самодержца
И анафемы Тихона боль!
Божьи коровки
Мы ходим все под богом.
Ползком или парим.
То вдруг упремся рогом,
А то перегорим.
И боги наши ловко
Нас доят и стригут.
Мы – божии коровки,
Удобный рабский труд.
Мы божии коровки,
Мы панцирем красны,
Мы в серые коробки
Навек поселены.
И что не всех убоже,
Довольны мы, эх-ма!
И потому мы – божьи.
И потому нас – тьма.
Жизнь соткана на пяльцах,
Воздушна и легка.
Вот мы взлетаем с пальца,
Что тычет в облака.
Умильно корчим рожи
Над млеком облаков,
Ведь мы коровки – божьи,
Мы доимся легко.
Эх, жизнь наша – рулетка!
Свое не проглядим!
Нас в небе ждет котлетка –
Вот там и поедим.
Нас в небе ждут обновки.
Вперед! Вперед! Вперед!
Мы божии коровки –
Удобный райский скот.
Объявят небо – ложью,
Иль все сгорит в огне,
На все нам – воля божья.
А бог наш – на земле.
Нам холодно, нам душно,
Мы тянемся к богам,
Покорны и послушны
Их фетровым рогам.
А боги так похожи
По платью и уму.
Вот потому мы – божьи.
И вечны потому.
О названьях городов
Чудно так, что городов
Больше, чем правителей.
Смотришь: чуть только – «готов!» –
Тут как тут славители.
Например: была ты – Тверь
С архи-древне-глиняной,
Ан преставился теперь,
И быть тебе – Калининым.
За примером не бежим –
Тьма примеров тьмущая.
Может, кто и заслужил
По такому случаю.
Но по мне, хоть ты герой,
По всем меркам вымерен –
Город выстрадай, построй,
А потом уж – именем.
Брежневка... Устиновка... Ворошиловка...
И без «ка» живут пока. Ждут пинка.
Дико так, что в городах
Улицы столетние
Тихо канули в веках
Или ходят сплетнями.
Как там сказано у нас:
«Мир до основания...»?
Нам разрушить – плюнуть раз.
И – лепи названия.
Брежневка... Устиновка... Ворошиловка...
И без «ка» живут пока. Ждут пинка.
А на улицах – дома
С арками-порталами.
Коль велик был – жизнь сама
Ждет с инициалами.
Но коль бюст себе сваял,
В лучший мир не прибранный –
Скоро вывеска твоя
Взвоет всеми фибрами.
Брежневка... Устиновка... Ворошиловка...
И без «ка» живут пока. Ждут пинка.
Лики мутные икон
И тюрьма старинная
Звали город испокон
Катей-Катериною.
Имя стерли, вымели
Катьку слабополую,
И пошли, пошли, пошли
Слабые на голову.
Брежневка... Устиновка... Ворошиловка...
И без «ка» живут пока. Ждут пинка.
Всех припомнить не берусь
Городов и званий я.
И, пожалуй, только Русь
Может дать названия.
Самозванцев же – сорвать,
Вслед на разный лад свища.
И отныне называть
Ими только кладбища.
Сталинское... Брежневское... Ворошиловское...
Там, где похоронено лучшее людское.
Металлический дождь
Сыплются звездочки, сыплются бантики,
Сыплются грамоты – пестрые фантики.
И повсеместно, и сплошь
Льет металлический дождь.
Копится белыми, желтыми тучами
И проливает медали по случаю
Дат, юбилеев, торжеств.
Или как дружеский жест.
Катятся премии, титулы катятся,
Лепят на грудь, на пупы и на задницы –
Льется избыточность чувств
Прямо в прижизненный бюст.
Тень самозванца в пристяжку с министрами
Бряцает, словно цыганка монистами,
Благоговейно дрожит:
Чем бы еще ублажить?
Двери дубовые, блеклы и малы вы –
Хочется дверь из породы сандаловой,
Где под ладошечный хлоп
Грудь подставляет холоп.
Где заправляет мадам Нумизматика
И тормошит старика-маразматика:
Тесно уже на груди,
Надо б расширить мундир!
Трескают лацканы, рвутся нагрудники,
И надрываются копи и рудники
В бравурном кличе: «Даешь
На металлический дождь!..»
Что это? Дождь? Или давнее бедствие?
Кто, наконец, приведет в соответствие
И прекратит чехарду,
И наградит по труду?
Я в этот дождь не попал. Я под зонтиком
Криком кричал