Колокольня 2002, стр. 13
Меня еще не раз посадят в лужу
И будут бить еще по голове,
И в половине тех, кому я нужен,
Останутся тогда надежные вполне,
Останутся надежные вполне.
О мой хребет сломали столько палок
И сколько, сколько вывезли воды.
Но все равно не крив он и не жалок,
У нас теперь во всем с ним полные лады.
У нас теперь с ним полные лады.
Кому, когда и чем я был обязан –
Лишь батогам. Их выкушал сполна.
Спасибо вам – вы отпустили разом,
И к ним теперь моя привычная спина.
И к ним теперь привычная спина.
За соль, и боль, и сломанные зубы
Еще не все получено сполна.
И в честь мою не все сыграли трубы –
Точнее говоря, пока всего одна.
Точнее говоря, всего одна.
Я прям и зол без всякого притворства.
Уже полжизни где-то позади.
Но вдруг в горбах кончается упорство,
И некогда уже напиться на пути.
И некогда напиться на пути.
Но сколько дней пройдет в борьбе и скуке,
И что вокруг изменится, как знать?
И лучше, может быть, в жестокой муке
Спалиться, чем совсем без мук существовать.
Спалиться, чем без мук существовать.
Помнишь, девочка?..
Помнишь, девочка, гуляли мы в саду,
Я бессовестно нарвал букет из роз?
Дай бог памяти, в каком это году,
Я не чувствовал ладонями заноз.
Надрывались от погони сторожа,
И собаки не жалели в беге сил.
Я бежал, твоим букетом дорожа,
И, запутавшись, в заборах колесил.
Кровь хлестала из разодранной щеки,
А рубаха развалилась пополам.
Оставались чудом целы лепестки,
А штаны ползли бессовестно по швам.
Ты сидела на скамейке далеко
И считала в мыслях медленно до ста,
Я ж заборы перемахивал легко,
И версту сменяла новая верста.
Убежал я. И собак перехитрил,
Завершая полуночный марафон.
А потом опять бежал, что было сил,
За тобой по темной улице вдогон.
Хохотали до упаду фонари.
Я в окно твое погасшее глазел.
Комары в меня вонзали волдыри,
А букет в руках беспомощно редел.
Мы столкнулись – видно, есть на свете бог.
И шарахнулись, как серые коты.
Помнишь, девочка, я веник приволок?
Это были твои первые цветы.
Я неважный вид имел как кавалер,
И язык во рту ворочался немой.
Надрывался в упоенье каждый нерв,
Но пора уже, пора было домой.
Но домой мы не добрались – вот беда,
Дружно рваную рубаху обвиня.
Затуманила рассудок резеда,
И букет ей вторил, запахом пьяня.
А потом качалась ночь на каблуках,
И кувшинки глупо путались в пруду.
Помнишь, девочка, занозы на руках?
Дай бог памяти, в каком это году...
Похороны Абрама
По улице жмуром несут Абрама,
В тоске идет за ящиком семья,
Вдова кричит сильней, чем пилорама,
И нет при нем ни денег, ни «рыжья».
Тоскливо покидая синагогу,
Завернутый в большую простыню,
Абрам лежит в сатин на босу ногу,
Руками налегая на мотню.
Его котлы уже примерил шурин
И стрелки переводит втихаря,
А на людях божится, что в натуре
Не видел красивей богатыря.
Уже с утра в духах утюжат лепень,
Который был покойному пошит –
Евоный брат в Москве имеет степень,
Но не имеет надлежащий вид.
Пока процессия шагает,
На хате делится шмотье,
И душу лабухи вынают,
И пьет халяву шнаранье.
На третий гвоздь, пока вдова рыдала
И швыркала заморский кокаин,
Назрела предпосылка для скандала –
Покойный подал голос из руин.
Состроилась, как есть, немая сцена,
Со страху Хаим челюсть проглотил,
Сподобился лицом в олигофрена
И мочевой пузырь ослобонил.
В момент исчезло множество скорбящих,
Вдове вдруг стало сразу не смешно.
Она кричала: «Господа, забейте ящик,
За все уже уплачено давно!»
И сразу на совковые лопаты
Возник всеобщий спрос и дефицит –
Кидали землю, будто три зарплаты
За этот труд на каждого висит.
Идут шикарные поминки.
Родные мечут колбасу.
Покойный ежится в простынке
Перед дверями в Страшный Суд.
Развязать бы мой язык
Развязать бы мой язык,
Да завяжут руки.
Думал, в голос – вышло в крик
Под стальные звуки.
Думал, нет, не для меня
Каменные стены.
Думал, быстрого коня –
Конь обыкновенный.
У ворот пустых Троян –
Адская находка.
Думал, ветром буду пьян,
Оказалось – водкой.
И, пропившись в пух и прах,
Лихо расплатился
Самой лучшей из рубах –
Той, что я родился.
Не считал потом рубцов,
Да хватал их грудью.
Свечку жег от двух концов –
Думал, ярче будет.
Думал, нет, не до седин
Тянутся потери.
Думал – люди, верил им.
Оказалось – звери.
Думал – в плач, а вышло – в смех.
От испуга, верно.
Думал, к плахе после всех –
Оказался первым.
Наплевать, на ком теперь
Ты, моя рубаха.
В самой горькой из потерь –
Лишь минута страха.
Из груди – унылый стон
От смертельной скуки.
Думал – явь, а вышло – сон.
Вот такие штуки.
Рублики-копеечки
Рублики-копеечки халявныя,
ой-ё-ё-ё-ёй,
Потерял я вас, а главное –
потерял покой.
Хуже водки – стерва подлая,
ай-я-я-я-яй,
Ах ты, Зойка, телка модная,
только подавай!
А глаза твои раскосыя,
ой-ё-ё-ё-ёй,
Как останусь голым-босым я –
ты тогда не вой.
А твои холены пальчики,
ай-я-я-я-яй,
Лазят мне в карманчики –
только подавай!
Выйду-ль я с тобой на улицу –
ой-ё-ё-ё-ёй,
Ты украдкой станешь жмуриться
на лопатник мой.
Ах ты, Зойка, баба шустрая,
ай-я-я-я-яй,
Паразитка, тля капустная,
рот не разевай!
Эх, лучше бы я жил с горбатою,
ой-ё-ё-ё-ёй,
Денежки бы греб лопатою
да носил домой.
Но с тобой потратил времечко,
ай-я-я-я-яй,
Щелкал я рубли, как семечки –
только подавай!
Фаэтон
Вот здесь, на этой шумной площади
В давно ушедшие года
Ругались пьяные извозчики,
И улыбались господа.
Кивая гривами облезлыми,
Мелькая крупами коней,
Как докатились вы, болезные,
До современных «жигулей»?
Вас смяла жизнь неумолимая,
Жестокий, бешеный прогресс.
Кому дорога ваша длинная
Пришлась как раз наперерез?
И с облучками антикварными
Вы оказались невпопад –
Ни одиночными, ни парными
На километрах автострад.
Колеса хрупкие со спицами –
Да не боялись мостовых.
Не знали: радоваться, злиться ли
На жесты глупых постовых.
И в гонках, вам совсем не свойственных,
И даже в поисках гроша,
Всегда хранили вы спокойствие
И чинный шаг. И чинный шаг.
Вы золочеными каретами
Доступны были не для всех.
Не украшали вас портретами –
Тогда еще считалось – грех.
И лошадиною упряжкою,
Себе поблажки не прося,
Тащили ношу вашу тяжкую
На подогнувшихся осях.
Вы боевыми колесницами
Кому-то виделись во сне,
И люди с царственными лицами
Вас погоняли на войне.
Вы пролетали тройкой свадебной,
Кому-то счастье подарив,
Хрипели вы с невестой краденой,
Узду до боли закусив.
Менялись вы. Менялись всадники.
Сменился камень на бетон.
И нынче в будни или в праздники
Уже не встретишь фаэтон.
Сбылось великое пророчество:
Вас грубо вытеснил мотор.
И всем теперь до боли хочется
Скакать на нем во весь опор.
Как просто стать музейной редкостью,
Однажды выбившись из сил.
И удивлять столетней ветхостью
За пять копеек – гран мерси!
И что в музеях вы наплачете
Под взгляд зевающих повес?
Вы через сотню лет проскачете,
А «мерседес» уйдет под пресс.
Я вышел родом
Я вышел родом из еврейского квартала,
Я был зачат за три рубля на чердаке.
Тогда на всех резины не хватало,
И я родился в злобе и тоске.
Когда подрос, играл в лапту и прятки,
Кидал ножи в обшарпанную дверь.
А у отца давно сверкали пятки,
И я не знаю, жив ли он теперь.
Моя семья блюла свободу нравов,
И я привык к тому в конце концов:
Моя маман беспечно и по праву
Меняла часто мне моих отцов.
Из них последний был мне всех роднее,
Хотя меня он вовсе не любил,
И отличался тем, что не краснея,
На крышу баб по лестнице водил.
Со мной росли еврейские детишки,
Все, как и я, одетые в тряпье –
Мои по папам сестры и братишки –
В душе потенциальное ворье.
Пришла война, отцы их дали