Мелхиседек, стр. 56

защитного механизма, не говоря уже обо всем остальном, что его подстерегает -

переохлаждение, стрессы, аллергия, магнитные бури, хищники, ядовитые змеи, кровососы-

насекомые и многое другое. Разве не достаточно стимулов, чтобы приспосабливаться и дальше?

И вообще - процессу приспособления не было бы конца, поскольку всегда останется что-то, что

доставляет неудобства. Однако, мы не наблюдаем вокруг никаких эволюционных процессов, все

остается таким, каким оно было всегда на памяти человечества и по свидетельству раскопок.

Если эволюция не происходит "сейчас", то не должно быть оснований утверждать, что она

происходила "когда-то". Почему мы должны верить этому на слово? Мы и не верим. Что можно

назвать с большим основанием бредовой фантазией, - то, чего никогда не происходит на наших

глазах, но всерьез предполагается, или то, что мы не верим в то, чего ни разу ни произошло на

наших глазах? И мы так думаем. А эволюционисты считают наоборот. Они говорят, что надо

признавать то, чему нет ни одного примера ни в истории человечества, ни в окружающей его

природе! Как-то это странно, однако.

Более того, в самом этом механизме приспособления, который они поместили на своем

флаге, заложено условие, полностью исключающее эволюцию. Они об этом не подумали? Если

такой механизм существует, то за каким рожном рыбе вообще лезть из воды на смертельную

сушу и превращаться там в сомнительное земноводное? Едва она, болезная, попробует это

сделать, как тут же должен сработать этот механизм приспособления, и наделить ее, неразумную, такими способностями, чтобы она эту убивающую сушу за версту чуяла, и даже

случайно ночью туда не попала! При первой же попытке это сделать должен последовать окрик

механизма приспособления: "Стой, дура! Там ты помрешь за полчаса в некрасивых конвульсиях!

Вот тебе органы чувств, реагирующие на опасную безводную среду, и чтобы я тебя возле нее

больше и близко никогда не видел. Я тебя научу приспосабливаться! Я тебе покажу - подыхать

76

по глупости и пустому любопытству! Ишь, чего выдумала"! А ведь эволюция утверждает, что и

птица появилась именно из рыбы, дескать, - перья это измененная чешуя! Ну, не чешуя, ли?

Где был механизм приспособления, если первые рыбы миллионами гибли от удушья, пока

в некоторых из них каким-то образом не произошли изменения, позволяющие слегка на суше

задержаться и далее более длительно побившись в конвульсиях, опять погибнуть? Чем

медленная смерть была предпочтительнее почти мгновенной, чтобы выгодно закрепить такое

поведение рыб в поколениях? Это касается не только рыб, но и всех других видов. Любой

переход из вида в вид требовал бы огромного риска в поведении, который должен был бы всегда

отменяться наследственностью, как опасный, и не сохраняться, как перспективный и

оптимальный.

Зачем первые клетки полезли из естественной для себя среды обитания в абсолютно для

них убийственную? Где здесь приспособление? Они что, знали, что через миллион лет им там

будет лучше, и они смогут посещать по абонементу ночные клубы? Если бы существовал

механизм приспособления, то первые клетки должны были бы его, наоборот, превозмогать, что

бы создавать нетрадиционные для себя формы жизни. Этот механизм стал бы первым и

абсолютным тормозом для любых видоизменений. Похоже, вся теория эволюции держится на

исключающем ее же положении. Давайте развивать теорию летных свойств танка из

обязательного отсутствия у него крыльев. Чтобы летал, но без крыльев. Что заставит нас

предположить, что танк полетит? Только приказ майора. Какой майор сказал, что в основе

эволюции лежит механизм приспособления, который должен предохранять животный мир от

любого риска, но, при этом же, должен заставить крысу вылезти из безопасной норы на

солнечный свет в мечтах о себе, как о красивой лошади под красивой наездницей? Это сказал

Чарльз Дарвин. Но сам Дарвин никогда не настаивал на абсолютной безошибочности своей

теории. Он не был в этом уверен. Обращает на себя внимание тот факт, что он 20 лет (!) не

опубликовывал своих выводов об эволюционном развитии, потому, что сам в них не был уверен.

И заставила его опубликоваться не укрепившаяся уверенность, а то, что по пятам шел другой

англичанин А. Уоллес с