Мелхиседек, стр. 15

уверены в своей компетентности.

20

Откуда у нас эта спокойная уверенность в том, что мы что-то знаем, пока нас не

потревожит ребенок, и мы обескуражено не поймем, что не можем эти уверенные знания, не

напрягаясь, сходу и прозрачно сформулировать? Дети постоянно показывают нам, что мы не

знаем того, что мы знаем. Мы знаем очень много о том, чего мы совсем не знаем, (например, о

том, как надо руководить страной, как быть министром финансов, как снимать кинофильмы, кого

брать в сборную по футболу, как бороться с преступностью и вести дела с иностранными

державами и т.д.), но ничего не знаем о том, что знаем, например, о том - почему арбуз красный.

Чем конкретнее вопрос, интересующий детей, тем меньше шансов у нас быть с ними столь же

конкретными.

Им всегда легче задать нам конкретный вопрос, чем нам дать на него конкретный ответ.

Впрочем, не легче давать конкретные ответы даже на их самые неконкретные вопросы.

Наибольшая сложность этих вопросов состоит в том, что ребенок не задает вопросов "зачем".

Здесь мы с легкостью и мастерски объяснили бы все. Куда, что и как можно использовать и

применять, мы готовы учить всех детей всей планеты на специальных курсах у себя на дому по

удобному для клиента расписанию. Простому гвоздю мы готовы найти тысячу оригинальных

применений. Но им этого не надо. Для ребенка все то, что он видит перед собой, и без наших

инструкций, - исходно данное, а, следовательно, потенциально необходимое и неоспоримо

применимое. Ребенку интересно знать - "почему". Он ищет ПРИЧИНУ, а причина у всякого

явления всегда только одна, конкретная. Не может что-то одно возникать сразу по

<I<НЕСКОЛЬКИМ< I>причинам. Это может быть последовательной цепью причин, но

непосредственно предшествовать будет лишь одна конкретная причина, и, именно этой

заостренностью на абсолютную конкретность ставят нас в тупик детские вопросы. "Я задал

простой вопрос, так дай мне на него простой ответ", - вот принцип, по которому дети хотят

диалога. Они не оставляют нам никакого простора для маневра терминами или для давления

сложностью своих знаний. Критерий у них простой: "Знаешь, - объясни мне, и я тоже буду знать.

А если ты не можешь мне объяснить, - то откуда я знаю, что ты знаешь?" Такая позиция

вынуждает нас быть конкретными, но это не облегчает нашего положения и не добавляет нам

энтузиазма. Мы не любим детских вопросов. А зря.

Потому, что это именно тот вопрос, который нам сейчас, в начале пути, нужен. Потому, что детский вопрос, несмотря на его трудность, - самый правильный вопрос, ибо его

конкретность взывает собой к сути. Знаем ли мы ответы на детские вопросы? По большей части,

- не знаем. Следовательно, мы не знаем самой сути окружающих нас вещей. Мы

преспокойненько живем в мире, которого не знаем, не отдавая себе в этом отчета! Наше

положение напоминает положение экскурсовода палеонтологического музея, взявшегося

проводить экскурсию в музее изобразительных искусств. Он может рассказать многое о

мастерстве художников в точном изображении челюстей, конечностей, мышц и других

анатомических принадлежностей персонажей картин и скульптур, однако, назначение

изобразительного искусства, все-таки, далеко от задач документальной фиксации

физиологических признаков отдельных особей, пусть даже и в красочной, захватывающей

форме.

21

Прочему мы не ощущаем постоянной ущербности своих знаний? Как мы можем жить, не

понимая чего-то главного о своей жизни? Почему это происходит? Почему мы не ищем сути

всего, окружающего нас? Потому, что, во-первых, когда мы в младенчестве докапывались до

этой сути, наши взрослые нам не помогли. Сами ничего не знали. И нас заставили все принимать

на