Мелхиседек, стр. 14

постоянно в смешное положение только потому, что людей, замечающих крошки на своей

постели, очень мало. Почти нет. А если и есть, то мы им не дадим крикнуть: "А король-то, -

голый!". Мы их заклюем. Мы не любим, когда нас тыкают носом. Нас много и мы чувствуем себя

спокойно, когда никто не тревожит наших иллюзий. Кроме нас самих. Если мы захотим. А мы

должны этого хотеть, ибо что-то неладно вокруг нас, если куда ни ткни пальцем, - все не так, как мы привыкли думать. Мы должны, мы просто обязаны усомниться во всем, ибо жизнь

мелькнет красивой искрой, и даже простого интереса ради, неплохо было бы знать, - там ли мы

жили, где себе представляли? Но как это сделать?

Мы уже заметили, что все наши вопросы открывают нам глаза на то, что раньше было

скрыто от нас нашими же собственными нагромождениями. Но наши вопросы обращены именно к

этим нагромождениям. Мы сначала смотрели на то, что заслоняет от нас мир, а потом сравнивали

это с самим миром, и мир открывался перед нами в своем истинном виде. А этот метод нельзя

назвать передовым. Нельзя исследовать запах по одному его ощущению, ибо наши ощущения

могут обмануть нас или подвести. Следует изучить сам источник запаха, и тогда мы будем знать

о запахе достаточно, и, даже не ощущая его, не ошибемся, - есть он, или нет, и каков он должен

19

быть? Сколько ни внюхивайся с высокопрофессиональным потягиванием воздуха, - это всего

лишь встреча со вторичным продуктом. Вопросы надо задавать не запаху, а веществу, его

испускающему. Иными словами: гораздо правильнее было бы задать какой-нибудь вопрос не к

своим представлениям о мире, а к самому миру. Встать с миром один на один без посредников в

лице официально утвержденных мифов.

Если когда-либо это начать делать, то почему не сейчас? Если кто-то должен это сделать, то почему не мы? Если с чего-то начать, то почему не с самого начала? Главное, - найти

правильный вопрос.

Начало

Самый трудный вопрос - детский вопрос. Каждый из нас уже давно заметил, что, сталкиваясь с вопросами детей, мы обнаруживаем, что весь накопленный нами запас знаний

становится абсолютно непригодным для формулировки возможных ответов. Находясь в

положении взрослого, в положении важного носителя непререкаемых истин, мы зачастую ничем

не можем подтвердить своих прав на утверждение этих истин, поскольку, требуя от ребенка

подчинения сложным для него установлениям, исходящим от нас к нему, мы в большинстве

случаев не можем объяснить ему даже самого простого, восходящего от него к нам. Возникает

полное ощущение беспомощности оттого, что знаешь слишком много о совершенно

второстепенном и ничего не знаешь о самом главном. А чаще всего даже и о второстепенном мы

знаем недостаточно много для того, чтобы от него можно было хотя бы логически перейти к

чему-либо главному. Такое "знание" вполне тождественно незнанию. Например, чтобы ответить

ребенку доступно и просто на его вопрос - "почему небо синее?", необходимо ясно и досконально

знать о небе все, что можно вообще о нем знать на самом высоком уровне. Только в таком случае

полнота наших знаний позволит выделить из себя центральное и простое понятие, зерно явления

(в данном случае - синевы неба), отбросив при этом все сопутствующие и, лишь добавочно

характеризующие его, пояснения. Выразить суть. Иначе ребенок ответа либо не примет, либо не

поймет, либо заскучает от его долгих объяснений.

Странная вещь - нам легче ответить, что такое трансформатор, чем объяснить, отчего у

собачки есть хвост, а у нас - нет. По-честному говоря, нам нечем кичиться перед детьми - может

быть, мы и знаем что-то, чего они не знают, но мы при этом не знаем того же, чего не знают они.

Каждый раз, когда их что-то интересует, и они подключают нас к поиску ответа на свой вопрос, мы лихорадочно начинаем додумываться до тех истин, которые, как нам казалось до этого, для

нас - совершенно ясны. Мы вынуждены вдруг по новой объяснять самому себе то, что вполне

считалось до этого не требующим никаких объяснений в силу своей очевидности. Очевидное, вдруг, становится совсем даже и неочевидным! Интересно еще и то, что первая реакция на

детский вопрос у нас такая бравадно стартовая, снисходительно доброжелательная, вот, мол, я

сейчас тебе все расскажу, разложу по полочкам, и ты поймешь, - как это просто. Затем, уже в

следующее мгновение, мы застываем в паузе склеротика, бодренько поднявшего телефонную

трубку, и забывшего, - зачем он этот дикий поступок совершил? А поначалу