Низвержение Жар-птицы, стр. 71

возбуждать всеобщей ненависти, однако далеко не все внимали этому приказу. Порядку

вообще было мало; чем дальше продвигался отряд и чем больше в него вливалось людей, в том числе догола обобранных крестьян, не видевших иного способа не помереть с

голоду, тем слабость дисциплины становилась ощутимее. Участились беспричинные

драки и пьянство на караулах; Максим однажды подумал, что, будь здесь Федька Налим, он бы точно не потерпел подобной расхлябанности. К счастью, Аленка, несмотря на

полуголодное существование, быстро оправлялась от раны. Вскоре она уже смогла

ступать на поврежденную ногу – сначала поддерживаемая под обе руки друзьями, затем

опираясь на палку и, наконец, просто так. Аверя был счастлив, наблюдая, как

возвращается здоровье к сестре; рад был и Максим, но также и по иной причине: по мере

приближения к цели в нем крепла уверенность, что у него получится оправдать

возложенные на него надежды. Однако к радости потихоньку примешивалась горечь: ведь

приходилось выбирать между отцом, матерью и Павликом с одной стороны, и Аверей и

Аленкой, с другой. «Может быть, они согласятся переселиться в мой мир вместе со

своими родителями, – думал Максим. – Правда, они там не смогут искать клады, но какое-

нибудь дело обязательно найдут. А я помогу им освоиться, как и они помогали мне здесь»

Об этом он и заговорил с Аленкой однажды на вечерней заре, когда лагерь

умолкал, а стрекотание кузнечиков становилось все отчетливей. Ребята сидели под

раскидистым деревом, и его ветви почти полностью скрывали их от посторонних глаз.

Максим попытался описать многомиллионные города с кипучей жизнью, не затихавшей и

с наступлением темноты, диковинные устройства, при помощи которых можно было

летать по воздуху и говорить с человеком, находящимся за тысячи километров от

собеседника. Собственное красноречие подстегивало его, пока вдруг Максиму не

померещилось, что его рассказ уж очень напоминает другой, обсмеянный ранее им самим

и регулярно повторявшийся в разных населенных пунктах на протяжении путешествия.

Максим смутился, однако Аленка и не думала улыбаться: напротив, с каждой минутой она

делалась все грустней и под конец промолвила:

– Занятно там у вас...

– Ну, так что же? – поторопил ее Максим.

– Знаешь, – тихо произнесла девочка, – был некогда мужик, а может, и не было, измыслили все, да на пустом месте тоже не выдумывают... Возжелал он ель у себя подле

избы насадить. Чудак, правда? Будто их мало в лесу растет!.. А только не поталанило ему: и с корнями заступом выкапывал, и так из земли драл, и семечко вышелушивал из шишки, чтобы опосля в землю бросить – прок выходил един, а лучше сказать – никакого. Вот и я –

как та елка. А жаль... Ты – хороший!.. – Аленка опустила голову, и через мгновенье

Максим понял, что она плачет навзрыд, глотая слезы, и, будто маленький ребенок, даже

не пробуя их немного задержать. Взволнованный Максим обнял ее; он не знал, как ее

успокоить, не ожидал и подобного эффекта от своих слов, и лишь бормотал:

– Аленка!.. Аленка!..

Девочка не пыталась отстраниться; Максим сам ее оставил, досадуя на себя. На

другой день Аленка не напомнила об этой беседе, но, видимо, Авере о ней рассказала, поскольку Максим, также на закате, случайно услышал, как он сердито произнес, оставшись наедине с сестрой:

– Ты что это? Смотри, не вздумай привязаться к нему!

Такой совет выглядел вполне разумным в отношении человека, с которым ждет

скорое и, по-видимому, окончательное расставание, но что-то в тоне Авери озадачило

Максима, так, что он подумал:

«Странно: Аверя как будто ревнует. Какая глупость: он же ее брат!»

До следующего утра Максим не заводил разговора с друзьями о чем бы то ни было.

Томимый сомнениями, он хотел отвлечься, но не желал слоняться по стану, лишний раз

вдыхая резкий, хотя и уже привычный запах, исходящий от немытых тел и не до конца

опорожненных бутылей. Отойдя немного, Максим взобрался на небольшой холм; там

следовало бы выставить часового, но этим почему-то пренебрегли. Оттуда он смог во всех

подробностях разглядеть передовой хребет, в своей причудливой красе расстилавшийся

перед мальчиком. Издали горы действительно казались синеватыми; их отряд заметил еще

несколько дней назад, в честь чего был дан залп из пищалей и долго не смолкали

ликующие возгласы. Подножие хребта, до которого оставалось еще километров двадцать, тонуло в тени; вершины же были ярко освещены заходящим солнцем, и на многих из них

лежал снег, которого Максим прежде в этом мире не видел.