Низвержение Жар-птицы, стр. 58
прислуга подле них знающая, поэтому, чтобы от своих ратных людей ядра отклонить, таланов бы пришлось потратить изрядно. Да воевода ни одного расходовать не хотел: они
тогда дороже человечьей крови ценились; передают, вякнул он единожды: «Человечка
сотворить – дурацкое дело нехитрое: сунул да вытащил, а клад найти да взять – наука
позаковыристей». По здравому рассуждению, и его можно понять: многие кладоискатели
к тому времени сгибли, а иных кнутом из столицы на промысел было не выгнать: ежели в
государстве нет порядка, татям простор. Вот и пала думка воеводе в голову, как он ее
пальцем поскреб да пару вшей на Божий свет вытащил. Такую речь держал, когда окинул
очами приведенных смердов: вас-де за срамные уды на святое дело выволакивать
пришлось, и посему велика вина ваша пред Господом. Искупить же ее можно, коли от
сего места до пушек опрометью добежите, а сзади мы за вами устремимся. А стукнет кого
ядрышком – так за бывалые грехи. И предупредили: в обратку не кидаться, не то зараз
смерть от наших же рук примете. По-иному воевода и не мог в ратном деле употребить
людей, что насильством оторваны от пахоты и пищалей не видывали: силой клада ворог
поворотил бы их вспять. А так – все развилки из ихних душ выжгли, ровно каленым
добела железом!.. Сколько их успело добежать, какими матюгами себя взбадривали и что
за молитвы творили втайне – не ведаю... Слышал только, что не уцелел ни один из
пушкарей. От стрельцов, кои дошли до них по мужицким кишкам – сапоги щелоком мыть
пришлось, – милости не было. Кто удирал, того ударом в спину порешали, кто еще
пытался заклепать пушки – в грудь да чрево. Если говядари сбавляют скот под чистым
небом, дух разносится тяжелый – сказывают, такой же стоял и над тем окаянным полем. А
сыну моему как руку от плеча дробинами разлохматило, так он мыслил, что уже снес
бремя, выделенное свыше, и еще на сажен пятнадцать чуть ли не с радостью продвинулся.
Когда же коло него ядро с зельем лопнуло – шабаш… Душу свою он тогда Богу не отдал: некий десятник собственными таланами удержал ее в изувеченном теле. Отчего – темна
вода в облацех… Вроде бы сына своего покойного вспомнил, на Чурбачка глядя, которому прозвище с той поры более прежнего пристало. А может – брешут все…
Потешно ему было представить, как безногий человек при единой шуйце по жизни станет
карабкаться. А парень, коему более посчастливилось – по крайности, ходить мог –
доставил домой Чурбачка, крюк делая. Лишний рот: над куделью корпеть, как бабе, и то
несподручно!.. Про девку ту он сказал: такого меня ей не кажите, ответствуйте, что загиб, тело же не найдено… Вот, почитай, и не дождалась она его, а после исчезла. Куда –
неведомо! Должно, Господь ее живою к себе забрал, потому как душа у нее была чистой.
А мне – мука!.. От желания, чтобы все иначе обернулось, хоть и понимал: пироги
немолотым зерном не станут, и в амбар их не ссыпешь… До того себя довел – меньшие
дети не радовали! Спознался как-то с людьми, что бахвалились, будто всякое желание
вольны перемочь. Думал: уподоблюсь им – легота выйдет. Уже и малую печать принял на
себя, – тут только Максим заметил, что на левой руке старика недостает мизинца, – хоть и
нутром чуял: нет в их речах правды. Вот лежу я раз на полатях – а время позднее было – и
вдруг слышу:
«Яким!»
Вздрогнул я – голос-то вовсе незнакомый – и говорю:
«Кто здесь? Ежели лихой человек, у меня топор припрятан»
Голос же молвит:
«Подыми глаза: я Господь твой»
Оробел я и тако произнес:
«Боязно мне, Боже: ослепну, пожалуй, ибо только святым дано на тебя взирать, а
слепому жить худо»
А Господь говорит:
«Не пугайся, ибо в том знамение мое, что и ты благословлен мною»
Послушался я, и правда: убытку зрению не содеялось; да и вопросил паки:
«За что ж, Господи, таковая милость?»
«А за то, – ответствовал он мне, – что можешь ты сильно желать, и твое желание
мне любо: чтоб смуты впредь не было и мужиков с голыми гузнами на пушки не гоняли»
«Вестимо, так»
«Сполни же сие желание, ибо и я того восхотел»
Затрепетал я:
«Как же, Господи? То дело не малое, а я червь, во прахе подвизаюсь»
«Знак дам тебе, а претерпишь до конца – посажу одесную, и ближних твоих, коли
согласно с тобою труды имут»
Пробудился я, а в голове крепко засело, что видел и слышал, хоть обычно снов не
помню… Кого знал – тем все поведал, и вера мне была. А потом разнеслось – не от
заплеванного кабака, а из самих палат государевых: придет-де человек из иного царства
для устроения всего по воле Бога, и будет тому Жар-птица уликой и помощью, та самая, которая некогда чуть всю нашу землю не сожгла!.. (Максим напрягся, но не посмел
расспросить). А вот он, – старик указал на чернобородого мужика, что переносил Аленку,
– видел тебя... Там, в хоромах, поелику дворцовую кабалу на хребтине волок. Горькую
весть – что ты хватан – он не снес в одиночкуи поспешил к нам, благо при бунте
привелось одежой обменяться с убитым солдатом. Я-то, грешный, с того времени все на
коленях, прежде чем