Низвержение Жар-птицы, стр. 44
опередить. – А сила есть желание! Верно, и ты очутился здесь, поскольку чего-то крепко
восхотел в своем царстве. А это деяние уже не из малых: гости оттуда к нам не заявлялись
уже многие лета. Коли же Господь и впрямь драгоценнейшим из кладов тебя наделил, свершишь и более. На то и смута, чтобы смелому душу отвести. Только худо пожелаешь –
не изведать тебе мощи Жар-птицы: квелому да не сноровистому ратнику прибыли от
самострела нет – лишь рукам тягота.
«Клад внутри человека, неощутимый до определенного времени... Клад, возможности которого определяется степенью желания. Который активизируется сам при
смертельной опасности. Тогда, на переходе... неужели меня спасла Жар-птица? Но откуда
она взялась в нашем мире? И кто я? Обычный пацан... Жил, как все, ничем не выделялся.
Родители тоже самые обыкновенные. Нет, мои папа с мамой, конечно, очень хорошие, но
не из-за них же я стал избранным. Стоп, я уже – у Максима перехватило дыхание – верю в
это?»
Крепкий шлепок по плечу вернул его в реальность:
– Айда, парень, гулять, опосля обмозгуешь!
Максим задержался еще немного, чтобы сменить рубаху, как давно уже
намеревался сделать. Среди мертвецов он приметил низкорослого мужчину, которого
Федька убил ударом сзади, в шею, и, следовательно, не повредил его одежды. Новая
рубаха (штаны Максим оставил прежние) подходила по длине; она, правда, провисала в
плечах, но не настолько, чтобы служить предметом насмешек. Несколько вшей, которых
Максим обнаружил в складках и тут же раздавил, ничуть не смутили мальчика. Труднее
было побороть брезгливость к загрязнившей воротник крови: Максим еще не до конца
привык к ней, хотя видел ее в этом мире уже неоднократно. Затем он и Федька двинулись
в дорогу. Атаман шел не очень шибко, чтобы не утомлять Максима, и постоянно держался
вровень, время от времени указывая, куда свернуть. Максиму уже не казалось, что он
ходит кругами: то ли Федька прежде разбойничал здесь и знал местность, то ли
продолжительные скитания выработали в нем навык ориентировки. В целом Максим, хотя
и был фактически пленником, чувствовал себя намного уверенней, чем раньше: голод
больше не донимал его, а благоприятный шанс улизнуть мог всегда представиться. Шли
они, впрочем, недолго: еще до того, как проглянули первые звезды, Федька начал зевать и
искать глазами место, где мох был посуше. Он и Максим улеглись рядом, укрывшись
одной рогожей; при этом атаман заранее припасенной веревкой прикрутил свою ногу к
ноге мальчика. Сделал он это очень быстро, уверенными движениями и, прежде чем
Максим успел дернуться, примирительно вымолвил:
– А не дивись! Какой помытчик доброго кречета заимеет, так поначалу его носит в
путцах, а после дружба у них уж нерушимая! – И, предупреждая возможный вопрос, добавил: – До ветру приспичит – толкнешь меня. Стыдобиться нечего: ты ж не девка.
Громкий храп атамана, раздавшийся почти сразу, долго не давал Максиму
сомкнуть глаз. Утром Федька проснулся с первыми лучами, впрочем, едва заметными из-
за густого тумана, опустившегося на землю. Налим не стал выжидать, пока он рассеется, однако едва успел пройти с Максимом полкилометра: мальчик запнулся и вытянул вперед
руку:
– Там! – негромко произнес он.
Федька сперва подумал, что Максим напугался какого-нибудь зайца или иного
безобидного лесного жителя, приняв его в тумане за небывалое чудище, и уже собирался
отпустить веселое ругательство по этому поводу, но помешал донесшийся сзади шорох.
Атаман хотел обернуться, однако тотчас ощутил прикосновение к кадыку острого, холодного железа.
– Не рыпайся! – послышался чей-то голос.
Глава 15.
Память об уроке
Вынырнувшие из тумана темные фигуры приблизились к Федьке и Максиму.
Атаман чувствовал, как чужие пальцы ощупывают его, отстегивают саблю; быть вот так
обезоруженным атаман почитал за крайнее унижение, но не смел шелохнуться, не смел
пикнуть. Его только била мелкая дрожь, будто школьницу, с которой стягивают все, до
трусов, под угрозой ножа в темном переулке. Застигнутый врасплох, без плана
дальнейших действий, Налим ощущал себя беспомощным, словно Бог отвел от него свою
руку. Крупные пятна выступили на Федькиных щеках; казалось, он готов повалиться в
ноги неизвестным и умолять их отпустить его.
– Кто вы? – грозно спросил человек, все еще прижимавший крестьянские вилы к
горлу атамана.
– Странники бедные! – выдавил из себя Федька. – Это вот сынок мой, – добавил он, притиснув к себе Максима.
– Какой я тебе сынок!..
– Тихо!.. Ходим, побираемся Божьим именем. Что добрые люди подадут, тем и
сыты.
– Где ж ты здесь добрых людей думал сыскать?
– Да вот вас хотя бы встретил…
– А сабелька откуда? Мне доселе оружных нищебродов не попадалось!
– Так оборониться при случае! Тут вроде Федька Налим, окаянный, шатается…
– Как быть с ними? – раздался чей-то вопрос.
– Лаврентий велел всех пришлецов к нему тащить. То и сделаем!
Двое человек схватили Федьку за руки чуть пониже локтей. Третий толкнул его в
спину, но прежде атаман успел склониться к Максиму и прошептать:
– Отваландались мы, хлопчик! Теперь набьют наши шкуры конским пометом и
развесят на ветках для забавы. Мою по старшинству сверху!
Максим не ответил, лишь зло закусил губу. Туман постепенно редел; дорога начала
идти под гору,