Низвержение Жар-птицы, стр. 43

прикончили, да только к этому делу так просто не подступишься, и убивать тебя тоже с

умом надо. Почем знать, может, Жар-птица давно повязана с тобою, только еще дремлет, как молодая женка после совокупления с любимым мужем. Приставят нож к твоей шее, а

внутри тебя заквохчет страшная златоперая курочка, и склюет всех вокруг, как тараканов, что из-под печки не вовремя выбежали. Помирать-то на этом свете охочи немногие.

Протяжный стон помешал Максиму немедленно осмыслить сказанное: одно из тел, прежде представлявшееся бездыханным, начало шевелиться. На мгновенье к Максиму

повернулось знакомое длинное лицо, и мальчик зажмурился, чтобы не видеть, какая

гримаса была на нем в тот миг. Видимо, любое движение причиняло несчастному

ужасную боль, но он все же отчаянно старался уползти подальше от проклятого места.

– Во, гляди! – произнес Федька, вытягивая руку в направлении изувеченного

человека. – Видишь, как жить хочет? А соловьем разливался, что надо свою душу от

желаний освободить! Похоже, дрогнула у меня рука, в темнице спортилась! Ничего, еще

отудобеет! Поиграть с ним напоследок, что ли?

– Это как?

– Вы в своем царстве в застенок не игрывали?

– Нет.

– Э-эх! А у нас бывало. Это, собственно, и не игра даже, а кто не показывал себя

удальцом в чижике или иной забаве, тому надлежало побыть татем, у которого

выведывают подноготную. Кнутьев и углей у нас, голоштанных, не водилось: крапивой

заменяли да лозинками. Ох, и не любил я в ребячестве проигрывать! Да я вообще

проигрывать не люблю! А тут вроде огонек пока теплится. – Федька глянул на факела, правый из которых уже угас, но от левого и взаправду еще тянулась вверх тонкая черная

струйка. – Вот как мыслишь: возжелает ли он смерти так же, как сейчас жизни?

– Не смей!

– Клычки решил мне показать, возгордился, поди, о Жар-птице проведав? Хочешь

его от мук избавить, приколи немедля: ты ж паренек смышленый и видел, как я сегодня

трудился. Не то, по обещанию своему, замытарю!

Максим побелел; Федька снисходительно похлопал его по спине:

– Ладно, сабельку я б тебе все равно не доверил. – Привстав и сделав один шаг

вперед (больше и не требовалось), Налим быстро совершил то, к чему пытался

подтолкнуть Максима. Снова усевшись, он повернулся к мальчику: – Отсрочкой не

обольщайся, скоро пальчики в кровице инако замараешь.

– Почему?

– А обок меня белоручек не водится! Кто шел ко мне в ватагу, тому я непременно

велел чью-то душу вынуть. У меня все ребята убойной порукой были скреплены, а это

понадежней, чем клятвы Богом да родителями.

– Да не хочу я к тебе!

– А это, миленький, не от тебя зависит. Что я однажды схватил, то уже не выпущу.

Мне новых шишей надо набрать, ты ж для зачина вполне годен. – Федька лукаво

прищурился. – Боишься, Дормидонту тебя выдам? Так другой скорее это сделает: со

мной-то никто не станет вести переговоры. Или к тем двоим хочешь вернуться? А ты

хорошо их знаешь? Чай, соли с ними много не съел! Не затем ли они заманили тебя в

столицу, чтобы предать в руки государя и быть от него пожалованными? Или полагаешь, они тебе даром столько хлеба скормили в дороге? Спорами о бессребрениках не томи

меня: таковые еще не вывелись, да многовато требуется таланов, чтобы их так сразу

встретить.

Эти слова сильно смутили Максима, поскольку он сразу подумал о странном

поведении Авери и Аленки в последние дни перед невольной разлукой. «Неужели… нет. –

Максим вспомнил отчаянный крик Авери. – Не мог же он так притворяться».

Кусты сбоку зашуршали, и из них показалась волчья голова: вероятно, зверя

привлек запах разлагающейся крови, который усиливался вместе с нарастанием зноя. Не

сходя с места, Федька метнул камень, которые валялись тут в изобилии. Волк взвизгнул и

хотел уже броситься на людей, но, встретив тяжелый взгляд атамана, предпочел

отступить.

– Чует, стервец: против силы не попрешь! – ухмыльнулся Федька. – Так и у людей

одна она в почете, и между временами да царствами тут нету различий. И за нее

Дормидонту прощают то, чего его сынкам не простят. Потому и быть смуте, пусть у

боярина Телепнева старый лоб хоть над бровями нависнет от дум, как ее отвратить загодя!

– Злорадства, с каким были произнесены последние слова, Максим прежде не встречал; атаман даже приподнялся, уперев кулаки в землю, и сам напоминал