Низвержение Жар-птицы, стр. 42

жили они по лесам да по болотам хуже скотов. Землицы не пахали: какое зверье набьют

дубинами, тем и сыты, а как ничего не набьют, так жрали падаль и собственное дерьмо, а

то и друг другом не брезговали. Тогда поглядел Господь сверху, и пожалел их, и сказал:

«Низведу я огонь благодатный, и станет он огнем страсти в человеческих душах». И по

тому обетованию зажглись в иных людях сильные желания, а их не можно применять к

тому, что под ногами валяется, к нечистоте и прочей погани. И потому те люди смотрели

вдаль и видели то, чему быть еще только надлежало. Один из них стал ковачем всех

орудий из железа и меди, чтобы расчистить лес и поднять целину. Другой срубил первый

город со товарищи, ибо от его страсти и простые мужи сподоблялись на недюжинные

дела. А третий, вглядываясь в мир, дал ближним и дальним знать о Боге, без веры в

которого взрослый человек – что дитя без отцовского окормления да материнской ласки.

А когда пришла пора тем людям преставиться, пламя, спущенное с небес в их сердца, дало начало первым кладам. Ты петь умеешь? – вдруг спросил Федька.

Максим растерялся:

– Не знаю... Я не пробовал.

– Я вот не умею. А то бы, пожалуй, и спел тебе, как гусляр с бельмами на обоих

глазах: от него я впервые услыхал все, что тебе ныне поведал запросто. Помню, мимо нас

ехал старый боярин с сыном и челядью и велел серебряный гривенник в шапку кинуть: сказание по нраву пришлось. Видимо, тот слепой изрядный шельмец был и знал, чем

угодить честному народу. Он еще иначе баял: стоит такой благословенный человек на

берегу большой реки и видит гребцов, борющихся супротив ветра, и признает в них

сродников по духу, а переведя взор на гнилушку, несомую вдоль стрежня, твердит себе:

«Да не уподоблюсь ей». А так он мои думы и чувства угадал, зараза, бывшие еще тогда, когда меня отцов братан, чтоб с шеи спихнуть, продал в вечную кабалу шорнику, первой

собаке во всем городе!

– И ты решил, что и сам отмечен Богом?

– А как по-другому? Может, тебе и в диковинку подобный человек, и ранее

повстречаться с ним не доводилось, особенно если в твоем царстве все люди, от князя, до

нищеброда, – что сума переметная. Правду сказать, в прежние века страстных-то мужей

поболе было, а сейчас оскудели Господни дары по грехам нашим. Но и теперь иногда

жемчуг попадается промеж бросовых камушков, – самодовольно заключил Федька и, прожевав последний хлебец, сплюнул случайно попавшую на язык соринку, так, что

показалось, будто этим атаман выразил презрение ко всем людям, стоящим бесконечно

ниже его, к слабости их желаний и заурядности поступков.

– Но ты же разбойник! – не удержался Максим.

– Разбойник, говоришь? – Федька, ничуть не рассердившись, поглядел на Максима

так, как взрослый иногда смотрит на ребенка, задавшего наивный, но простительный для

своих лет вопрос. – А знаешь ли, какова первейшая заповедь, ниспосланная от Бога

людям, и особливо тем, в которых он заронил свою искру? Населяйте землю и обладайте

ею! Земля – не обиталище злого духа, сшибленного с небес, она – сад Господень, и

другого николи не было! Все здесь Бог сотворил на потребу человеку, и, кто больше

потребил, лучше исполнил его волю. А кто ныне у нас всем владеет? Дормидонт? Так он

во вторую смуту столько крови пролил, сколько мне в бредовых снах не виделось! И я

еще малых деток не убивал. Трех- и четырехпалых в расчет не беру. А Дормидонт

прослышал, что верные люди укрыли законного царевича, и велел ему ножик воткнуть в

горло. И девочку, что с ним была и которую, по нашему доброму обычаю, ему в невесты

уготовали, не пощадил. А было им годков по пять, не более! Меж тем для Дормидонта

соболей бьют по лесам да осетров ловят по рекам и молятся за его здоровье, которое

убывает, как пиво из дырявой бочки. А меня проклинают и травят! И кто ты, чтобы меня

судить? Почто дорожишься, малоумный? Тебя ведь тоже ловят!

– А когда тебя допрашивали, не говорили, зачем я им нужен? – немного помедлив, спросил Максим.

Федька ответил не сразу:

– Напрямик не говорили, а смекнуть можно. Скажи, парень: ты слыхал о Жар-

птице?

Максим не проронил ни слова. Федька продолжил:

– Так кличут особый клад, изначально сокрытый, по преданию, где-то в Синих

горах. Он не хоронится под землей, и его не блюдут стражи, но взять его ох как непросто,

и за все время ни один человек им так и не овладел. А пытались многие: первая смута у

нас приключилась именно из-за того клада. Ибо таланов в нем немерено, говорят, что

даже развилки не всегда ему нужны, и с его помощью можно менять судьбу целых царств.

А в народе уже какой год не смолкают толки, за которые особо горластых в съезжую на

козел тягали: явится нездешний добрый молодец, и Жар-птица, с небес низвергнувшись и

ему в руки упав, сольется с ним, и будут двое одна плоть. Тогда он воссядет на престоле

Дормидонта, и наступит для всей нашей земли счастье.

– Но я не умею брать клады! – запротестовал Максим. – И вашим царем тоже быть

не собираюсь. Я хочу только вернуться домой!

– А про это государевым ярыгам и ему самому дознаваться недосужно! Лисовин не

выпутывает у горностая, для чего тот пробегает по его участку: ноги размять или

зайчатинкой поживиться. Запустит