Низвержение Жар-птицы, стр. 35

малодушие. Казалось, он бы попытался истратить последний талан только для того, чтобы

заставить солнце быстрей бежать по небу, если бы не понимал, что развилки здесь нет.

Максим не дотерпел до этого благословенного мига: однажды он случайно уронил палку, нагнулся, чтобы ее поднять, и в этот момент прекратился и шорох листвы под неспешным

вечерним ветром, и размеренный посвист вылетевшего на охоту козодоя. Их место заняла

невыразимо сладкая, звенящая тишина, будто сама природа сжалилась над беззащитным

мальчиком и даровала ему покой, которого он так жаждал.

«Ведь я все делаю правильно. Да, папа?»

Отец, разумеется, не мог бы ответить Максиму; казалось, что в безмолвие

погрузился и целый мир, пока оно не нарушилось тем, в отношении чего нельзя было

ответить, пришло ли оно извне или было рождено исключительно воображением. Будто

кто-то тихонько всхлипывал, бродя в отдалении; слышалось нечто вроде посвиста

древесины под пилой, треска не то разрываемой ткани, не то сырых сучьев в пламени

костра. Звуки наслаивались друг на друга, между ними происходила борьба, не

мешающая, однако, воспринимать их в качестве отдельных частей чего-то единого: так в

хорошо продуманной музыке сталкиваются разные аккорды, медленные и быстрые части, тоненький скрипичный писк и протяжное гудение валторны. Гармонию уничтожил голос, прорвавшийся сквозь общий фон – дерзко, задорно, как бойкий и сообразительный не по

годам ребенок прерывает размеренную беседу взрослых:

– Ты хочешь есть?

Глава 13.

Отцовское наставление

Утром того дня, когда Максим еще находился в темнице, царевич Петр проснулся в

том расположении духа, которое стало для него почти что привычным. Однако, несмотря

на это, царевич намеревался, как и прежде, повести с ним самую решительную борьбу при

помощи хорошо зарекомендовавшего себя средства. Откинув одеяло и моргая, чтобы

прогнать остатки не слишком радужных сновидений, Петр потянулся к кубку, на дне

которого плескалось недопитое с вечера вино. Напиток, скорее всего, выдохся за ночь, но

царевича это не смущало: всегда можно было долить из кувшина, постоянно стоявшего

возле кровати, будто стража у дверей Дормидонта. Но в этот раз Петру не удалось сделать

и глотка: толкнувший дверь прислужник объявил, что его хочет видеть отец.

Впервые с того времени, как болезнь приковала его к постели, Дормидонт позвал к

себе младшего сына. О намерениях царя можно было лишь строить предположения; Петр, делал это, исходя не из правдоподобности, а из собственной выгоды, пока в спешке

натягивал кафтан и сапоги. Переступив через порог государевых покоев и сев на

стоявший у изголовья табурет, он ощутил сильную робость: то, что рождалось только в

пьяных фантазиях и на что случайно намекнул при последней ссоре ослепленный злобой

Василий, теперь надлежало облечь в четкую фразу и высказать, будучи трезвым. Сам

Дормидонт, который выглядел слабее, чем прежде – вероятно, вчерашний приступ не

прошел даром, – не торопился: он, видимо, чувствовал, что у сына вертятся на языке

слова, и спокойно ждал, пока они созреют. Наконец Петр решился:

– Отец, ты хочешь мне казну отдать?

– Казну? – переспросил Дормидонт. – Ну, забирай, коли потянешь.

Он сделал распальцовку; обрадованный Петр немедленно соединил свои пальцы с

отцовскими и тотчас, ошеломленный, отдернул руку:

– Что это значит, отец? У тебя же ничего нет!

Царь ничего не ответил; он, казалось, и не слышал сына.

– Ты что ее... уже Василию отдал? – продолжил царевич.

– Василию? Это который малых детей псами терзает? – медленно вымолвил

Дормидонт. – Не смеши меня, Петр: мне скоро перед Богом стоять, и о том надлежит

думать, а не развлекаться скоморошьими побасенками.

– Где же она? – не отступался Петр.

Дормидонт провел ребром свободной ладони по распальцовке – жест, употреблявшийся уже как минимум второе столетие и прекрасно ведомый царевичу, который сразу сделался бледен и лишь спустя полминуты смог выдавить:

– Но... почему?

– Дурак! Я жить хотел! – последовал ответ Дормидонта. – Федьку надобно было

изловить, а он колобродил не близко, и развилка была хиленькая, да и ту пришлось

дожидаться.

– Что ж ты наделал! – крикнул царевич; на его белом лице проступили пунцовые

пятна. – Добро, ежели казна на таланы рассыпалась, прежде чем в земле схорониться! А

ну как уже прилепилась к чьему-то кладу единым ломтем? Да ты... – Петр вскочил, и его

глаза беспокойно забегали по комнате.

– Что, ножик ищешь? – даже не поведя бровью, произнес Дормидонт. – Не

отпирайся: по роже заметно, что ищешь. И нашел бы и ткнул меня, кабы я не повелел их

все убрать отсюда. Нечего сказать, хороши у меня сынки! Один дитя родное убил, другой

с отцом то же норовит сделать.

Тяжело выдохнув, царевич устремил взгляд поверх постели, будто стараясь

разглядеть что-то за окном в саду, промеж кустов шиповника, и чуть погодя промолвил:

– Ты приказал мне явиться, лишь чтобы имя брата с моим единовременно

помянуть?

– Нет.

– А для чего?

– Я,