Низвержение Жар-птицы, стр. 34

беспомощными и потерянными и испытывающими от этого лишь им понятное

удовольствие. Последняя аналогия все чаще приходила на ум Максиму. Ему все более

мерещилось, что он заблудился и ходит по кругу; тщетно Максим старался подмечать

ориентиры, вроде искривленных временем сосен, и убеждать себя, что вот этой сосны он

никогда раньше не видел. Эта местность могла послужить надежным укрытием тому, кто

прятался от врагов или, подобно монаху, бежал от мира, но стать ловушкой для того, кто

стремился ее покинуть; Максим желал второго, а не первого, и потому его тревога не

проходила и утомляла его не меньше самой ходьбы. Вдобавок ему сильно хотелось есть.

По счастью, в воде недостатка не было; один раз Максиму даже удалось окунуться, когда

он нашел подходящий бочажок, но купание еще сильнее раздразнило аппетит. Редкие

ягоды, попадавшиеся в дороге, могли утолить голод на очень короткое время. Наконец, уже ближе к исходу дня, Максим решил воспользоваться силой клада. Он сделал

распальцовку и загадал выйти к людскому жилью. Один талан тотчас улетучился: это

значило, что желание будет исполнено. Воодушевленный Максим прибавил шагу, превозмогая уже начинавшуюся боль в икрах. Вскоре между стволами действительно

показалась крыша какого-то строения; с некоторым замиранием в сердце Максим

приблизился к неизвестному дому.

Это была небольшая избушка в одну клеть из черных занозистых бревен, настолько

приземистая, что казалась наполовину врытой в землю. Подобные ей иногда попадались

Максиму во время странствий с Аверей и Аленкой. Обыкновенно там ютились бобыли

или просто люди, не умеющие должным образом вести хозяйство. Отсутствие наличника

на окне и конька над входом свидетельствовало, что жилище – временное. Максим

подошел к окну, затянутому бычьим пузырем и забранному деревянной решеткой. Оно

почти не пропускало света; тем не менее, в комнате можно было разглядеть два топчана, маленькую печь, стол и широкую скамью. Очевидно, здесь находили приют охотники или

смолокуры, а возможно, даже кладоискатели, но теперь владельцев не было; на всякий

случай Максим окликнул их и не получил ответа. Ступив на крыльцо, Максим увидел

висящий на дверях огромный замок, только чуть поменьше его собственной головы; нечего было и думать, чтобы его сбить.

В отчаянии Максим опустился на единственную ступеньку. Это была его вторая

попытка самостоятельно колдовать, и она завершилась такой же неудачей, как и первая.

До ночи Максим так и просидел на крыльце под навесом, ожидая, что, быть может, хозяева вернутся, они не ушли далеко, не убиты какими-то разбойниками и все это вдруг

перестанет напоминать злую шутку. Там же он в конце концов и уснул.

С рассветом Максим снова двинулся в путь: оставаться у избушки не имело

никакого смысла. Голод мучил его уже немилосердно, и пустой желудок начинал

оказывать действие, подобное тому, которое наблюдалось от зелья, выпитого прежде: четкость восприятия обстановки постепенно утрачивалась. Только вместо багряных

кругов перед лицом будто повесили серую кисею, через которую смутно угадывались

контуры все тех же скал и деревьев. Это все то приближалось к мальчику, то отдалялось

от него, кружилось перед глазами; чудовищная карусель набирала обороты, и Максиму

казалось, что он не покинул тюремную камеру, а она раздвинулась до границ всего этого

царства. Чем дальше, чем чаще Максиму приходилось отдыхать, и лишь когда он сидел на

траве или песке, обхватив коленки или опираясь на ладони откинутых назад рук, помрачение отступало. Но еще и из-за этого подниматься становилось все трудней; Максим боялся, что однажды у него не хватит духу встать на ноги, а меж тем надо было

бороться, идти вперед. Находись Максим в нашем мире, он бы уже давно замер в

неподвижности, надеясь, что его обнаружит какая-нибудь спасательная группа, но здесь

остановка на неопределенное время означала гибель. Чтобы сэкономить силы, Максим

подобрал с земли какую-то кривую палку и брел, опираясь на нее; так действительно

стало легче, но одновременно уменьшалась скорость, которая теперь могла решить очень

многое. Максим испытывал отвращение к самому себе из-за слабости, неуклонно

нараставшей, и называл себя всеми обидными словами, которые только всплывали в

памяти. Отчасти он это делал, чтобы окончательно не расклеиться, отчасти просто так, от

эмоций, с которыми уже не мог совладать. Втайне Максим желал, чтобы поскорей

стемнело; тогда бы он имел право прилечь хоть