Низвержение Жар-птицы, стр. 36
отведен, а только мой уж на исходе. И чую: не воспользоваться мне Жар-птицей, ибо
Господь не выделил на то времени. Иной пожнет ниву, которую я засеял. Но до этого она
вдосталь напитается кровью. И я хочу, – голос царя стал сиплым, будто больному не
хватало воздуха, – чтобы твоей крови там не было! Василия вразумлять бесполезно: ему
шлея попала под хвост. Прибежал ко мне, язык набок свесив: вынь да положь ему Жар-
птицу, чтобы его ребенка с того света воротить. Будто можно отдать то, чем не владеешь!
А ты за ней не гонись! Не иди по следу тех мужей, которым более пристало, нежели тебе, родиться от государева семени, но которые в первую смуту в сыру землю ушли, не
дождавшись, покуда голова у них побелеет. Держись сего наказа, поскольку вскоре
наставить тебя будет некому…
– Значит, некому? – произнес царевич. – Вестимо! Едва моя мать услыхала мой
первый крик, пришлось нанимать плакальщиц! Василий хоть годок погрелся у
материнской груди, а я и того лишен! Ты все у меня отнял! – Теперь, когда отчаянно
вспыхнувшая надежда безвозвратно угасла, Петр уже не считал себя обязанным
сдерживаться. – А ныне решил заботливого батюшку разыграть! Ты хоть один талан
потратил, чтобы те роды прошли гладко? Давно хотел у тебя о том спросить! Говори, старая паскуда! Говори!..
Исступленная речь Петра была прервана, но не звуком, как обыкновенно бывает, а
страшной, неестественной тишиной; царевичу показалось, что он кричит в пустоту. Петр
пристально посмотрел на отца. Еще не осмеливаясь поверить, он кончиком пальца
коснулся навсегда остановившихся государевых век, затем нагнулся, боясь уловить
остатки дыхания; со стороны это выглядело так, будто царевич отдает родителю
прощальный поцелуй. Сомнения растаяли: Дормидонт не мог так притворяться, да и не
имел в том нужды. Царевич выпрямился; он не спрашивал себя, не ускорил ли смерть
отца своим поведением. Вообще перемена внешних обстоятельств, исключительно
значимая для целого царства, занимала Петра лишь постольку, поскольку он испытывал
новое и небывалое для него чувство. Это чувство было сильным желанием действовать
здесь и сейчас и именно сегодня хоть что-то сделать в собственных интересах. Оно
подчиняло себе, пьянило, подобно вину, но мысли не спутывались: напротив, голова
работала чрезвычайно четко, и это также было непривычным и захватывающим. Петр
вспомнил, что случайно слыхал о лавинах, когда еще макушкой не доставал до отцовского
пояса. Воочию он никогда не сталкивался с этими многопудовыми массами снега, устремлявшимися на страх зазевавшимся козопасам со склонов гор. Но тем более
величественными они ему представлялись, так же, как впечатлительный мужик, сроду не
видавший царя, полагает в нем и не человека даже, а какое-то сверхъестественное
существо. Теперь Петру чудилось, что подобная лавина подхватывает и увлекает его с
собою, но не затем, чтобы погубить: она поднимает его на гребень, как воины начальника
после победы, и признает хозяином, чтобы вместе с ним и для него раздавить любую
преграду. Быстрым шагом царевич покинул горницу.
Он почти бежал по коридору, соединявшему спальню Дормидонта и дверь, возле
которой дежурила стража. На выходе он встретил Никиту Телепнева, который каждое
утро обязан был являться к государю с докладом и теперь как раз заканчивал передавать
часовому на сохранение таланы. Легонько поклонившись царскому сыну, боярин скрылся
за дверью; теперь перед Петром оставался только один охранник, поскольку второй куда-
то отлучился; подобная ситуация наблюдалась весьма редко и долго продолжаться не
могла. Сердце Петра бешено заколотилось, ноги его задрожали; он сделал шаг вперед, но
пошатнулся, и, вероятно, упал бы, не подхвати его стражник с криком:
– Лекаря царевичу!
Крик сменился хрипом: пользуясь удачным стечением обстоятельств, Петр
выхватил у охранника из ножен кинжал и ударил его острием в шею. Одновременно он
прижал к руке своей жертвы распальцовку, забирая таланы, которые часовой принял у
главы Земского приказа.
Отшвырнув мертвое тело и не обращая никакого внимания на кровь, которой его
одежда пропиталась до исподней рубахи, царевич бросился на улицу, к зданию тюрьмы.
«Славно, – думал он. – Столько таланов у меня отродясь не бывало. Сам Бог на
моей стороне; неужто я и впрямь из тех людей, на которых он излил свое благословение?
Нет, брат Василий, не держать тебе за хвост Жар-птицу. Не сидеть на отцовском престоле.
И уж подавно не воскресить твоего щенка!»
Глава 14.
Дремлющая сила
Максим перевернулся на спину и открыл глаза. На него в упор сверху вниз смотрел
неизвестный мальчик лет десяти, в крестьянской рубахе и наброшенной сверху холстине, которая образовывала некое подобие капюшона; он