Низвержение Жар-птицы, стр. 33

него. В какой степени Аленка и Аверя способны оказать ему помощь и не придется ли

еще самому их спасать – это был совершенно другой вопрос. Желание разузнать об их

судьбе стало еще одним стимулом, вынуждавшим Максима двинуться прямо навстречу

опасности, о масштабах которой он до сих пор не имел совершенно четкого

представления, но которую надеялся избежать. Пока же он мог рассчитывать лишь на

самого себя. Во всяком случае, ему было уже тем легче, что типичная первая проблема

человека, собравшегося в дорогу, – что взять с собой – отпадала: у Максима не было

ничего, кроме двух таланов, переданных начальником конников на прощание.

«Аленка была щедрее», – с горькой усмешкой подумал Максим.

Некоторая робость еще оставалась; Максим надеялся, что она исчезнет, стоит лишь

ему отправиться в путь. Он заправил рубаху и огляделся. Местность здесь разительно

отличалась от той, к которой Максим привык в этом мире. Вместо плоской равнины, лишь

изредка оживляемой кряжами и балками, кругом поднимались скалы. На некоторых кое-

как закрепилась неприхотливая трава; другие были почти голые, и лишь черный

лишайник придавал им сходство со сгорбленными людьми в траурном платье, которые

настороженно склонились над незнакомым мальчиком. Было невозможно решить, куда

двигаться: на восток, на запад или в какую-то иную сторону. Равным образом Максим не

знал, далеко ли его успели увезти: он мог пробыть в беспамятстве и сутки, и двое. Край

выглядел диким, однако Максим слыхал, что в старину дремучие леса нередко подходили

непосредственно к крупным городам, как, в принципе, и сейчас может быть в глухой

тайге или тропическом поясе. Прибыв в столицу со стороны моря, Максим не имел даже

самого смутного представления о ее сухопутных окраинах. Немного помедлив, он побрел

в том же направлении, куда всадники погнали лошадей, хотя отнюдь не считал, что так

отыщет кратчайший путь к цели. Начальник отряда, опасаясь, что Максим за ним следит, запросто мог использовать обманный маневр. Выдать истинное перемещение могли бы

смятые копытами стебли, но они уже успели полностью распрямиться. Но если этот

вариант был не лучше других, то и не хуже: все равно идти приходилось наугад.

Дорога сразу выдалась непростой. Требовалось перепрыгивать ручьи, текшие тут в

изобилии, огибать неведомо откуда выраставшие прямо перед носом нагромождения

валунов, продираться через крапиву и какой-то кустарник, который так цеплялся ветками

за одежду, словно хотел оставить от нее одни лохмотья. При таких условиях естественное

желание путника – двигаться прямо – было практически неосуществимым. Следы

присутствия людей попадались регулярно: срубленные деревья (хотя сплошных лесосек

не встречалось), стволы берез, пробуравленные добытчиками сока, а один раз – и угли от

костра. Однако не было участков пашни, пусть даже заброшенной: видимо, неплодородная и каменистая почва этих мест отпугивала земледельцев. Здешние звери

явно сталкивались с человеком и привыкли его бояться: при приближении Максима белки

пускались наутек; они наворачивали спираль по стволам деревьев и на безопасной высоте

выжидали, пока мальчик не удалиться достаточно далеко. Максима радовали эти

признаки; он верил, что вскоре выйдет на какую-нибудь тропинку, а там уже будет проще

и понятнее.

Мало-помалу наступали сумерки; солнце уже наполовину скрылось за горизонтом, а местность, наоборот, заметно поднималась. Максим по-прежнему упрямо шагал вперед, не обращая внимания ни на усталость, ни на трудности восхождения, ни на то, что теперь

стало проблематичнее различать препятствия и избегать их. Вот он оказался перед

очередными густыми зарослями; Максим раздвинул их и невольно вскрикнул. Звук

отразился от скал, и эхо двукратно повторило его.

Нога мальчика, уже занесенная вперед, не нашла опоры. Перед ним разверзалась

пропасть.

Она была настолько глубока, что не было слышно журчания реки, которая вилась

внизу синеватой лентой; ей, очевидно, потребовались многие тысячи лет, чтобы прорыть

эту гигантскую расщелину. Перебраться на другую сторону было невозможно; Максим

немного постоял над обрывом, а затем начал осторожно продвигаться вдоль его края, сам

не ведая, какой надеждой тешит себя. Впрочем, делал он это недолго: пора было подумать

и о ночлеге. Обнаружив дикое ореховое дерево, Максим немного подкрепился; далее он

отошел немного в сторону от ущелья и, наломав веток, соорудил некое подобие шалаша; по крайней мере, защита от дождя, если бы тому вздумалось пойти ночью, была

обеспечена. Забившись в свое убежище, Максим уснул как убитый.

Наутро Максим решил направиться наискось по отношению к реке и своему

первоначальному маршруту: двигаться вдоль ущелья было уже затруднительно, а

возвращаться назад казалось чересчур обидным. Рельеф, растительность, погода – ничего

не менялось, причем не только по сравнению с тем, что Максим наблюдал вчера. Темные

скалы перемежались другими, пестрыми; в перелесках преобладали то одни, то другие

древесные породы, но это чередование оставляло странное чувство, будто бесконечно и

тупо повторяется раз навсегда выбранный мотив. Чудилось, что здесь сама природа

истощила свою фантазию, создав некое подобие скучного, сотканного по неоднократно

использованному трафарету ковра или того лабиринта, который иногда сооружают в

парках специально для людей, желающих хотя бы