Низвержение Жар-птицы, стр. 32

нагнулся и протянул Максиму руку с распальцовкой; тот понял, что от него хотят, и дал

свою руку охотно и без промедления.

Спустя минуту Максим услыхал конский топот и последний возглас, обращенный к

нему:

– Постарайся выжить, парень!

Несмотря на недвусмысленное заявление, что продолжать разговор с ним не

намерены, Максиму хотелось кинуться вслед за стремительно удалявшимися всадниками

– спросить, что все это значит, зачем его сперва заперли, а потом бросили вот здесь; он бы

так и сделал, но был еще слишком слаб. Впрочем, силы быстро возвращались к Максиму, и боль уходила из его здорового мальчишеского тела. По крайней мере, в ближайшее

время ему ничего не угрожало, он мог, пожалуй, считать себя счастливым, и само

ощущение безопасности действовало исцеляюще. Вскоре Максим уже смог встать, но

резкое бурчание в животе заставило его вспомнить о предостережении и поспешно

опуститься на корточки. Вокруг не было ни души; несмотря на это, Максиму сделалось

стыдно, словно кто-то наблюдал за ним исподтишка. После этого зелье не оказывало уже

никакого влияния, и Максим чувствовал себя совершенно окрепшим, но одновременно

ему казалось, что теперь в кишках вообще ничего нету, будто он голодал целую неделю.

Стряхнув с краюхи успевших наползти насекомых, Максим вцепился в нее зубами – он

уже ни о чем не думал, лишь бы утолить голод.

А задуматься все же пришлось.

Максиму возвратили свободу так, как ребенку могут подарить какую-нибудь вещь, ценную и с точки зрения взрослых, и по мнению самого малыша, но он не знает, что же с

ней делать. Самый естественный вопрос – куда пойти и что предпринять в этом чужом

царстве – должен был возникнуть перед Максимом еще несколько недель назад, но череда

случайностей привела к тому, что его постановка была отложена вплоть до нынешнего

момента. Максим не шел – его увлекали за собою: сначала разбойники, потом Аверя с

Аленкой и, наконец, какие-то вовсе неизвестные люди. Требовалось самому, без

подсказки и давления, выработать некий долгосрочный план действий, но подобной

задачи Максиму не приходилось решать даже в своем мире. Он ходил в школу, потому

что «так положено», носил брюки, а не юбку, поскольку это принято у мальчишек, а

однажды сделал себе временную татуировку, когда они вошли в моду среди

одноклассников. Все это не требовало значительных усилий, но было и нечто другое, ради

чего Максим готов был их приложить: семья и дружба с Павликом. Фактически Максим

только этим и дорожил; в принципе, это было не так уж и мало, учитывая, скольким

подросткам до обидного не везет с родителями и товарищами. Однако все, что Максим

по-настоящему любил, было утрачено из-за того нелепого случая на переходе, который

представлялся совершенной загадкой. Решение ее находилось, очевидно, в столице.

Судьба оставляла Максиму небольшой выбор: попытаться еще раз проникнуть туда

украдкой, что давало некоторую надежду снова увидеть родителей и Павлика, или

последовать инстинкту самосохранения и навсегда забиться в какую-нибудь щель. В

первом случае приходилось преодолевать страх, во втором – тоску невозвратной потери и

угрызения совести от осознания своего предательства. Точнее, выбора не было вообще: второй вариант представлялся Максиму абсолютно неприемлемым. Первый же оставлял

определенные шансы на благоприятный исход, хотя при выполнении совета «не

попадайся», данного, по-видимому, с добрыми намерениями, появились бы известные

трудности. Но, с другой стороны, искать Максима теперь могли только по словесному

описанию, а под него, несомненно, подходило множество местных парнишек, от которых

Максим внешне не отличался ничем, даже прической. За время путешествия он заметно

оброс, и на второй день после прибытия в столицу Аленка подстригла его. Справилась она

на удивление быстро и аккуратно, хотя работала большими грубыми ножницами, и Аверя, оценив результат, с удовлетворением отметил: «Теперь ты уже совсем наш».

Единственную особую примету – шрам от кнута Василия – никто не видел, кроме Авери и

Аленки. Смартфона, по которому Максима могли бы опознать как пришлого человека, теперь при нем не было. Рубаху Максима украшала вышивка, как это было принято здесь

даже в самых бедных семьях; мальчик не знал, уникален ли этот узор, но решил на всякий

случай сменить одежду при первой возможности. По всему выходило, что риск снова

быть схваченным не так велик, если Максим будет осторожен. Чтобы окончательно

укрепиться в своем намерении и не смалодушничать в последний миг, Максим поставил

себе в пример отца, так же, как это делали Аверя, Аленка и вообще многие подростки, вынужденные справляться с серьезными, взрослыми задачами. Храбрость, которую

полковник неоднократно доказал и сослуживцам, и начальству, как-то и его сына

обязывала не трусить. Перепелкина-старшего, правда, всегда окружали друзья, на

которых он мог полагаться,