Низвержение Жар-птицы, стр. 30

намекнуть о собственном будущем. Это было тем легче, что, хотя жизнь при дворе

Дормидонта решительно всех вынуждала к лицемерию, у самого царя подобная привычка

несколько ослабела с годами, и, будучи по-прежнему осмотрителен в речах, он уже не

считал нужным особо притворяться, когда смотрел на кого-либо. Менее часа назад

недвусмысленное желание смерти Максиму, читавшееся в хищных глазах старого

правителя, сочеталось с другим чувством, не позволявшим царю отдать немедленный

приказ убить очутившегося в его руках парнишку, будто Дормидонт внутренне трепетал

перед Максимом, признавая в нем некое скрытое могущество. Так, по крайней мере, казалось Максиму. Но, в любом случае, тюрьма оставляла мало надежд. Даже если

Дормидонт не решался пролить кровь Максима у себя в покоях или где-то еще, может

быть, из суеверия, теперь он мог умертвить его, просто ничего не делая, заморить

голодом. Правда, в камере был ломоть ячменного хлеба и стоял кувшин с водой, но, возможно, их оставили по недосмотру или ради издевательства, поскольку надолго этого

бы не хватило. Или же пытка неопределенностью и страхом входила в число обычаев

этого мира и являлась первой ступенью к другим мучениям, уже физическим. Ведь всегда

начинают с относительно легких истязаний, постепенно наращивая их тяжесть. Максим

вспомнил, что Аверя и Аленка ничего не могли поведать об участи чужих людей, когда-то

попадавших в их царство. Неужели все они бесследно исчезали в таких вот одиночных

камерах?

Нервное возбуждение Максима достигло предела. В таком состоянии человек или

исступленно бросается на стену, увеча до крови кулаки, или замирает в неподвижности, будто оцепеневая; именно второе и произошло с Максимом. Съежившись на соломе, он

потерял всякое ощущение времени; о том, что оно все-таки течет, напоминали лишь шаги

сменявшихся часовых. При этом каждый из заступавших на пост непременно заглядывал

в глазок – не ради исполнения долга, а просто затем, чтобы увидеть необычного узника, словно редкостную зверушку. День клонился к вечеру, и, хотя солнце стояло уже не так

высоко, в камере стало светлее. Оранжевые лучи проникали через крохотное

зарешеченное окошко, выходившее на запад, почти вровень с плитами тюремного двора; проделанное почти под самым потолком, оно служило больше не для освещения, а для

дополнительной вентиляции. Двор был совершенно пуст; тем не менее, Максиму почему-

то чудилось: Аленка с Аверей, прижавшись к земле, вот-вот заглянут к нему в камеру, чтобы сказать что-нибудь в утешение или просто убедиться, что их друг еще жив. Где

они? Тихонько горюют, сидя в уголке? Бегают по городу, ища Максима? Или их потом

тоже схватили?

Солнце село еще ниже, и Максим испытал странное чувство, будто в камере он не

один. Причина выяснилась незамедлительно: краешком глаза мальчик разглядел возле

себя пять небольших фигурок. Они были начерчены на серой стене, по-видимому, углем, очень грубо, как маленькие дети рисуют на асфальте, подражая старшим товарищам.

Нельзя было определить ни пол, ни возраст, и лишь по сравнительной величине

угадывалось, что это семья какого-то безвестного заключенного, скорее всего, неграмотного, поскольку по соседству не наблюдалось никакой надписи. Тоска от разлуки

с близкими, вероятно, бессрочной, вынудила горемыку излить душу хотя бы таким

способом, и мальчик осознавал это, но ему упорно чудилось, что вот эти две относительно

крупные фигурки – его, Максима, родители, два силуэта поменьше – Аверя с Аленкой, а

самый маленький человечек – Павлик. Словно некие люди специально намалевали все

это, чтобы подразнить Максима, и непосредственно перед тем, как его бросили в камеру.

Максима охватило бешенство и отчаяние; он протянул руку, чтобы стереть рисунки, но

они стали вдруг разбухать и отделяться от стены. Вот они приблизились вплотную к

мальчику, обхватили его; их контуры начали искажаться, и Максим узнал мерзких

чудовищ, стерегущих клад. Он хотел закричать, но язык не слушался, и последним

ощущением Максима было то, как он проваливается в какую-то непроглядную, жуткую

темень.

Когда Максим проснулся, то почувствовал, что в самом деле кто-то коснулся его

плеча. Мальчик открыл глаза; над ним склонился седой человек в боярской одежде. Дверь

камеры была отворена; проем закрывали люди, вооруженные с головы до ног, а из

коридора затекала еле различимая при скупом утреннем свете красная струйка.

Глава 12.

Путь в никуда

Некоторое время Максиму казалось, что наваждение еще продолжается.

Неизвестный человек быстро и сосредоточенно сделал и соединил четыре распальцовки –

две на своих руках и две на руках Максима. Мальчик не шевелился; он чувствовал себя

как