Низвержение Жар-птицы, стр. 29

шеи дворцовые холопы и сенные девушки. Смартфон Максима пошел по рукам, и в

поднявшемся гомоне почти ничего нельзя было разобрать. Пронизываемый десятками

глаз, Максим чувствовал себя в высшей степени непривычно и неуютно, будто был

голышом. В этом откровенно бесстыдном интересе мерещилось что-то очень нехорошее; он невольно заставлял вспомнить о жестоком любопытстве детей, которые, держа в руках

чудом пойманного голубя, оживленно спорят, сможет ли он подняться с земли, если ему

отрезать лапы. Как нарочно, кто-то произнес фразу, едва ли не единственную, которую

отчетливо расслышал Максим:

– Попалась, пташка!

Разноголосица затихала; из ее обрывков Максим понял, что царя здесь нет и, следовательно, принудительное перемещение по палатам еще не закончено. Он вспомнил, как много лет назад, когда мать читала ему сказки, он захотел увидеть настоящего царя, если, конечно, такие своеобразные люди еще не все перевелись. Теперь Максиму

показалось, что неведомые силы пока сохранили ему жизнь и перебросили его в этот мир

лишь затем, чтобы исполнить это младенческое желание; несмотря на всю дикость

подобной мысли, на какой-то миг она даже позабавила мальчика. С ним в государеву

опочивальню направились только бояре, поэтому неизбежный досмотр у дверей, ведущих

туда, потребовал не более пяти минут. Никита Телепнев продемонстрировал Дормидонту

смартфон, повертев его в пальцах; другие заставили Максима нагнуться к царю, который

перевел на него пристальный взгляд, резко приподнявшись на своем ложе, чего не делал

на протяжении уже почти двух последних месяцев. Не отрываясь, они смотрели друг на

друга – дряхлый старик и растерянный пятнадцатилетний мальчишка, будто под

взаимным гипнозом, и один понимал почти все, другой не понимал вообще ничего.

Наконец зубы Дормидонта ощерились, кадык его задрожал, но вместо членораздельной

речи из его горла вырвалось нечто вроде клекота, затем хрип, и царь повалился на перину

без сознания.

Это был первый решительный удар болезни; он вызвал суматоху и помешал царю

распорядиться об участи Максима, которого сразу удалили из горницы, словно само его

присутствие убивало Дормидонта. Своего смартфона мальчик больше не видел; скорее

всего, ему уже было уготовано место в государевой сокровищнице среди особо редких

вещей. Максим помнил, как его вывели из дворца, как затем волокли мимо каких-то

зданий (среди которых было и то, где несколько ранее устроили очную ставку Налиму и

Аленке) с прежней аккуратностью глумливого гостеприимства. Лишь когда стража вместе

с пленником очутилась на какой-то узкой лестнице, ведущей вниз, и, соответственно, любая возможность побега исчезла, Максиму предоставили возможность идти

самостоятельно, лишь иногда подталкивая его сзади. Спустившись, Максим увидел

длинный подвальный коридор с низким потолком и двумя рядами дверей по обе стороны, со смотровыми оконцами. Ближайшая к лестнице дверь, возле которой был установлен

единственный факел, скупо освещавший помещение, была распахнута настежь. Двое ярыг

Разбойного приказа, видимо, заранее предупрежденные, выводили оттуда неизвестного

Максиму оборванного человека, сквозь прорехи на одежде которого виднелись свежие

раны; трудно сказать, получил ли он их при задержании или это были следы от пыток.

Далее Максима втолкнули внутрь освободившейся камеры; последнее, что он успел

заметить, почти одновременно с лязгом затвора, это то, что стражники встали возле нее на

караул. Поскольку иных людей в коридоре не было, Максим, очевидно, являлся

единственным узником, которого полагалось стеречь персонально.

По площади камера почти равнялась московской комнате Максима, но по объему

из-за нависающего потолка заметно уступала ей. Тут не было ни промозглой сырости, ни

крыс – ничего, с чем обычно ассоциируются тяготы заключения; даже ворох соломы, заменявший тюфяк, был не настолько грязен, чтобы на него можно было лечь, лишь

превозмогая брезгливость. Кандалы, вделанные в стену напротив двери, сгодились бы и

для запястий Максима, но, видимо, приковывать его сочли излишним. Действительно, было бы безумием предполагать, что подросток вступит в рукопашную схватку с

взрослыми вооруженными охранниками. Сейчас, впрочем, мысли Максима занимали не

мертвые предметы, а засадившие его сюда живые люди, точнее – мотивы, которыми они

руководствовались. Максим сам не знал, зачем мучает себя догадками: они, окажись даже

верными, не изменили бы ситуацию и не подсказали правильной линии поведения.

Пассивно ждать – вот все, что оставалось. Но неизвестность чересчур угнетала; казалось, уж лучше было столкнуться с конкретным обвинением, пусть и самым тяжелым. В

конечном счете, судьба Максима зависела от решения, которое вынесет царь; теперь

мальчик старался вспомнить выражение его лица как