Низвержение Жар-птицы, стр. 28

несколько девочек примерно одного возраста и роста с Аленкой, даже оттенок волос у них

был похож. Напротив находился стол, за которым расположился приказной дьяк и двое

подьячих, и полукруглая низкая дверь, обитая железом. Аленка заняла указанное ей место

ближе к краю скамьи. Соседки, большинство из которых, были, по-видимому, спешно

свезены из ближайших деревень, заметно нервничали. На Аленке была не форменная

одежда кладоискателей, а обыкновенный сарафан; тем не менее, одна из девочек по

каким-то приметам угадала в ней столичную жительницу и спросила негромко, что здесь

происходит, полагая, что Аленка лучше осведомлена. Дьяк резким тоном велел хранить

тишину.

Тишина, впрочем, вскоре была нарушена мерными шагами и позвякиванием

железа, донесшимися из-за полукруглой двери. Она отворилась, и два солдата ввели в

помещение закованного человека, всмотревшись в которого, Аленка невольно вздрогнула.

Перед ней стоял Федька Налим.

Лицо разбойного атамана перекосилось; он выбросил руку вперед, в направлении

Аленки, насколько это позволяли кандалы, и крикнул:

– Вот она!

– А так ли, вор? – спросил дьяк.

– Да я эту стерву из тысячи узнаю!

В тот день Максим, как и Аверя, проснулся поздно и поэтому не слышал, как

Аленка покидала дом. Это не был родительский дом: тот сгорел три года назад, когда

Аверя и Аленка, уже осиротев, воспитывались вне столицы у Евфимия. Теперь ребята

жили в избе, выделенной в особой слободе от Земского приказа, и делили ее с еще одним

кладоискателем, пока не вернувшимся из путешествия. Наскоро умывшись у колодца и

позавтракав, мальчики побежали во двор поиграть в свайку. Благодаря заботам Аленки

поврежденное плечо почти не беспокоило Максима и не было помехой; он даже смог пару

раз превзойти Аверю, воткнув гвоздь ближе к центру начерченного на земле круга, чем

он. Возможно, Максим и больше преуспел бы в игре, не отвлекайся он на уличный шум и

не ожидай с таким нетерпением стука в ворота, свидетельствующего о возвращении

Аленки. Именно теперь Максим все-таки решил без обиняков спросить друзей, когда они

собираются помочь ему в поисках Павлика и дороги домой. И стук раздался, но такой, какой мог произвести только крепкий мужской кулак; встревоженный Аверя поспешил

отодвинуть засовы. Во двор ворвалась целая толпа стражников; не обращая никакого

внимания на Аверю, они сразу двинулись к Максиму. Один из них заставил мальчика

сделать распальцовку и соединил свой мизинец и указательный палец с

соответствующими пальцами Максима. Максим уже знал, для чего это нужно; таланов у

него не было, поскольку последнее, что когда-то получил от Аленки, он потратил на

корабле во время бури. Однако этой проверкой дело не ограничилось. Незваные гости

обшарили одежду Максима и выудили смартфон, который Максим боялся потерять и

потому всегда носил с собой, считая, что вернуться назад без подарка отца столь же

немыслимо, как и без Пашки. Некоторое время стражники пялили глаза на диковинный

предмет, и Максим полагал, что, быть может, этим все и кончится. Он ошибался. Его

схватили под руки и потащили на улицу, где уже стояла готовая крытая повозка. Вообще

нельзя сказать, что с Максимом обходились грубо: его держали скорее так, как иногда

любящий отец держит маленького сына, не давая ему выбежать на проезжую часть. Но

сама бесцеремонность вторжения пугала, а более всего – бескровное, искаженное

отчаянием и страхом лицо Авери, которое Максим успел заметить, когда обернулся. Это

явно говорило о том, что ничего хорошего ждать не придется. Когда повозка уже начала

набирать скорость, сзади донесся крик Авери, очевидно, выбежавшего из ворот:

– Максим!..

Голос, в котором сквозила подобная боль, Максиму до этого приходилось слышать

лишь единожды, и то не вживую, а тогда, когда четыре года назад по просьбе отца

смотрел с ним какой-то фильм о Великой Отечественной войне. Перепелкин-старший

отнюдь не стремился использовать кино для патриотического воспитания сына, считая, что для этого существуют совсем иные средства; просто ему было скучно смотреть в

одиночестве. По сценарию немцы уводили из смоленской деревни старую женщину, заподозренную в содействии партизанам, на мучения и казнь, и вопль ее маленького внука

– единственная его реплика за весь фильм – был исполнен той безысходности, которая

бывает лишь при потере очень близкого человека и которая теперь явно овладела Аверей.

Все вопросы, которые Максим пытался задать стражникам, пропадали впустую: ему даже

не приказывали замолчать, его как будто и не слышали, словно боялись, что любой отклик

превратит мальчика в какое-то чудовище, которое уже невозможно будет удержать.

Повозка остановилась у царских палат. Прежде Максиму попадать в богатые дома

не приходилось. Впрочем, он и не смог бы по достоинству оценить работу зодчих и

ремесленников: его заставляли двигаться слишком быстро, а в комнате, в центре которой

его усадили на стул, уже вовсю толпился народ. Люди в парчовой и шелковой одежде, стоявшие ближе к мальчику, заслонили от него убранство