Низвержение Жар-птицы, стр. 27

своем горбу потащишь его до могилы! Да смотри, кровью по дороге не обделайся!

Резко развернувшись, Петр покинул комнату. Бешенство тотчас оставило Василия; он даже как будто обмяк, почти повиснув на руках людей, которые лишь тогда решились

их разжать.

– Не потащу, – негромко произнес он. – Из кожи вылезу, мясо видно будет, а

очищусь от погани. Батюшка от Жар-птицы спасения чает, упрошу, чтоб он мне ее отдал.

Тогда я верну сына!

Царевич поспешил к дверям; никто не спросил его, намерен ли он немедленно

исполнять то, что задумал, и помнит ли, что в столь позднее время доступ в покои

Дормидонта воспрещен кому бы то ни было. Пересуды меж придворными прекратились; только некий дьяк, засидевшийся во дворце ради бумажной волокиты, сказал, обращаясь к

своему приятелю из Разбойного приказа и глядя вслед Василию:

– Жолв ему, а не Жар-птица! Иной государь, попусти Бог подобное, погоревал бы

малость, покаялся да и жил себе мирно. А этот так и будет мыкаться теперь!

– Так он с утробы порченый – что с него взять? – откликнулся собеседник.

Толпа рассеялась. Боярин Телепнев очутился в ее конце, возле дворянина Стешина; точнее, он намеренно задержался, чтобы потянуть старого товарища за рукав и потом

уединиться для разговора, представлявшегося чрезвычайно важным. Оба они прошли в

покои Телепнева, который, в силу своего высокого положения, имел право на особое

жилье в самом дворце. Плотно прикрыв двери и задвинув засов, боярин спросил:

– За что царево дитя загубил, Тимофей Силыч?

Стешин пристально посмотрел на начальника Земского приказа, будто никогда его

раньше не видел. Телепнев пояснил:

– Приметил я, как ты следил за Василием, а после, как он скрылся в опочивальне, сделал распальцовку.

Стешин не сразу отозвался; Телепнев не торопил его, зная, что ответ в конце

концов получит. После полуминутной паузы Стешин мутно произнес:

– За свое дитя...

Боярин упрямым взглядом потребовал дальнейших разъяснений.

– Василий сына моего собаками затравил, – вымолвил Стешин.

– Что?

– Тому уже несколько лет. Василию не повезло на охоте: зверье на манки не шло, а

использовать силу клада он не мог. Ты знаешь, Дормидонт царевичей таланами не балует

и другим не велел так делать: боится, что сынки пожелают ему смерти. А мой сын в то

время в лесу недалече от столицы редкие травы искал. Любознательный он был у меня, бесенок: все в нашем царстве хотел выведать, будто им и править намеревался. Вот

Василий с досады да со скуки на него и спустил борзых. Мальчик мой после того денек

только прожил. А женка моя с горя зачахла и через полгода тоже преставилась.

– Ты мне о том не говорил.

– А думаешь, легко лишний раз рану теребить? Жаловаться проку не было: где ж

управы найти на Дормидонтова сына? Вот пусть теперь сам распробует, каково это –

ребенка терять.

Телепнев, помедлив, вздохнул.

– Что ж, Тимофей Силыч, не могу тебя судить. Стар я – о своих грехах заботиться

надобно.

– И о деле нашем. Не постигну: что же в нем пошло не так? Ведь о том свете в

Синих горах, которого ты ждал двадцать пять лет, сообщили надежные люди, и не должно

быть тому мороком или обманом.

– Я и далее подожду. А ежели Господь скажет: «Довольно ты, Никита Гаврилович, порадел о благе твоего царства в самую тяжелую пору» и призовет меня к себе, за двоих

потрудишься.

– Потружусь, и борозды, что ты начал, не испорчу!

– Тогда и радость в конце испытаешь за двоих.

Глава 11.

Затянутый силок

Пантелей не разочаровал ребят и не заставил их маяться длительным ожиданием: он быстро вернул долг Авере, и Аверя в тот же день передал Дормидонту требуемое

количество таланов. Максим полагал, что его друзья немедленно отправятся за

информацией, ради которой он проделал с ними весь этот путь. Однако решительность

Авери и Аленки, которую Максим имел возможность неоднократно наблюдать и которая

заставляла симпатизировать им не меньше, чем проявленная к нему доброта, казалось, изменила юным кладоискателям перед последним усилием, ничтожнейшим по сравнению

с прочими. В течение трех последующих дней Аверя и Аленка не были в

книгохранилище, а если и посещали его, когда уходили со двора без Максима, то не

говорили другу о результатах своих поисков. Максима это удивляло, но и только: он не

осмеливался ни спрашивать напрямик, ни высказывать претензии, чувствуя, что и так

слишком многим обязан. Несколько намеков, которые он сделал, остались без внимания.

На четвертый день Аленка с утра пораньше решила пройтись по базару, но не

успела добраться и до первого ряда, как перед ней выросли двое стражников. До этого они

напряженно вглядывались в толпу и время от времени переводили глаза на развернутый

бумажный столбец, видимо, высматривая конкретного человека по известным им

признакам.

– Пойдешь, девка, с нами!

– Куда?

– Там увидишь!

На Аленку надели рукавицы, мешавшие сделать распальцовку. Однако вязать руки, что полагалось делать с теми, кого ожидал тяжелый допрос, не стали, и это несколько

успокоило девочку. Кроме того, Аленка не ведала за собой вины, которая могла бы

повлечь серьезное разбирательство. Под конвоем она проследовала в одну из палат

Разбойного приказа, где возле стены