Низвержение Жар-птицы, стр. 26

сын, наследник и надежда всей династии, которой положил начало Дормидонт. Василий

подошел и взял ребенка на руки. Он сам не знал, зачем это сделал, было ли это

естественным желанием приласкать ребенка или не менее естественным стремлением

воспользоваться своим правом хозяина и прикоснуться к тому, что несомненно

принадлежит тебе, но что ты в силу обстоятельств не всегда можешь даже видеть. Точно

так же Василий не мог бы ответить, зачем он заходил сегодня к государю, искренне ли он

интересовался здоровьем отца или, подстраховываясь, выставлял напоказ свою сыновнюю

почтительность. Василий никогда не задумывался о мотивах своих действий или их

последствиях: ни природные данные, ни весь ход его жизни не способствовали выработке

в нем подобной привычки. Он мог лишь чувствовать, как эмоции и мысли сменяют друг

друга, неуклонно, будто разматывается моток нитей в руках золотошвеи. В этой уютной

горнице более чем где бы то ни было, Василий чувствовал себя обманутым и униженным.

Ноющее чувство внизу живота – следствие неудовлетворенного мужского желания –

заставляло коситься на широкую кровать, рассчитанную на двух человек, но нелепый

водораздел, пролегший не так давно через жизнь царевича, лишил этот предмет своего

изначального предназначения. Причина была рядом – маленькая, сморщенная, слишком

абсурдная для той роли, которую играла теперь, и царевич не мог отделаться от мысли, что, не будь этого ребенка, все было бы гораздо лучше.

В сердце Василия закипела злоба.

Пальцы его сжались на горле младенца.

Нянька, неотлучно находившаяся при ребенке, сперва не понимала истинного

смысла событий, разворачивающихся в метре от нее, тем более что их начало выглядело

вполне невинным. Лишь когда младенческое тельце глухо стукнулось о ковер, она

испустила пронзительный вопль. Василий отшатнулся к дверям и, тоже закричав, опрометью кинулся вон. Тотчас же он попал в руки сбежавшихся на шум придворных.

Они буквально втолкнули Василия назад, в ту проклятую комнату, в которую он ни за что

не хотел снова попадать и отдал бы ради этого половину оставшейся жизни. Царевич

немедленно бросился к окну; по счастью, оно было забрано ставнями, а, чтобы их

открыть, требовалось некоторое время, которого царевичу, разумеется, не дали: его

оттащили силой и буквально бросили на кровать. Горница заполнилась народом; Василий

вскоре перестал издавать бессвязные выкрики, которые, однако, помогли окружающим

составить вполне верное представление о произошедшей катастрофе. Теперь царевич

умолк и лишь затравленно переводил взгляд с одного лица на другое, отчетливо читая во

всех взглядах одинаковую и причудливую смесь жалости и презрения. Боярин Никита

Телепнев, приходивший утром к Дормидонту, распорядился о том немногом, что можно

было сделать и что надлежало сделать как можно скорее: унести трупик ребенка и удалить

из помещения няньку, которая все еще билась в истерике. Остальные приглушенно

переговаривались:

– На царевича навели порчу!

– Не навели бы, не пожелай он сам своему дитяте худого!

– Государю лучше покамест не докладывать!

– От него и вовсе утаить можно! Не то с царевной!

– А где она?

– По доброму обычаю пошла омыться с дороги да позабавиться кривлянием шутих

и гуслярским пением.

– Не век ей тешиться, вскоре придет сюда!

– Сказать разве, что ребеночек сам в одночасье помер?

– У него лицо почернело, и следы от пальцев на шее. Не поверит!

– Или выдумать, что неведомые лихие люди постарались?

– А с нянькой как быть? Ей ведь за недогляд и поноровку отвечать придется по

всей строгости! А как ей каленое железо приложат к титькам, так небось поведает, кто

государева внука жизни лишил! Марфа-то непременно припрется в застенок по такому

случаю, и ей не воспретишь!

– Она же меня теперь со свету сживет! – простонал царевич.

– Кто сживет?

Приподняв голову, Василий увидел Петра. Младший брат, завалившийся спать

сразу после бани, теперь встал, собственно говоря, по нужде, но инстинкт зеваки

переборол естественную потребность и заставил отложить посещение отхожего места.

Вопросов более общего характера Петр не задавал, видимо, успев перешепнуться с теми, кто стоял в задних рядах.

Василий впился глазами в брата.

– Это ты! – произнес он.

На лице Петра отразилось недоумение, похоже, искреннее. Он уже открыл рот, чтобы спросить, что же Василий имел в виду, но не успел произнести ни слова.

– Это ты! – сдавленно повторил Василий. – Ты, собака! Из зависти подтолкнул

меня или подговорил кого так сделать! Думал, не простит мне такого отец и все тебе

отпишет!

Вскочив, Василий ринулся на брата; думный дворянин Тимофей Стешин и один из

солдат, прежде охранявший Дормидонта и сейчас сменившийся с поста, едва успели

схватить его за руки.

– Пустите! – осатанело заорал царевич.

Петр тоже пришел в ярость.

– Если отец и лишит тебя наследства, – крикнул он, – то лишь по твоей вине!

Замыслил грех свой на меня перевалить! Вот только не бывать по-твоему,