Низвержение Жар-птицы, стр. 25
Обычай она взяла брать ребенка по ночам в постель да сама выкармливать: порченые вы, говорит, а я хочу, чтобы сынок мой соколом ясным вырос, так, может, хоть мое молоко
разбавит вашу гнилую кровь.
– Вестимо, двум мужикам на одной перине с бабой не улежаться!
– То-то и оно! Скоро, не ровен час, холопы на конюшне и те смеяться начнут!
– Так они, в отличие от тебя, не смотрят, кого огреть вожжой: лошадь или бабу!
– А я вот не могу эдак! – Василий делался все возбужденней; потребность
выговориться набухала последнее время в нем, как нарыв, но особое положение при дворе
резко ограничивало выбор слушателей. Не слишком теплые отношения с отцом и разлад с
женой вынуждали остановиться на Петре, которого Василий использовал, подобно тому, как мужик использует яму на заднем дворе, сваливая туда нечистоты. Ни на сочувствие, ни на утешение со стороны младшего брата Василий не рассчитывал, прекрасно зная, что
Петр всегда искал их только для себя самого. – Оплела она меня, и не моя теперь воля!
– Ну, поди к кабацким девкам, ежели вовсе невмоготу! Ты не я: на тебе они вмиг
повиснут, только отряхайся.
– И того никак не приемлю. Окромя нее, никто мне не надобен!
– Вконец ты, видать, обабился! Чай, и во сне у тебя из тайного уда кровь заместо
малафейки идет!
– Э, полегче!
– Коли ты свою женку не можешь держать в руках, как же отцов скипетр
удержишь? – Петр приподнялся, и Василия обдало густым перегаром: выпитое вино
начинало действовать на младшего царевича, толкая его к произнесению таких слов, которые не сорвались бы с его языка при других обстоятельствах. – Сдай мне его, как
батюшка помрет, чему быть уж скоро! И казну тоже! А ты слаб...
– Слабостью коришь? Или забыл, как я тебя за лохмы таскал в ребячестве? И ныне
то готов содеять!
Молчание Петра было сочтено вызовом. Василий соскочил на пол, и между
братьями завязалась борьба. Первая минута никому не дала перевеса, но потом Петр стал
уступать, по большей степени потому, что сознание его мутилось все более, и он
понемногу терял концентрацию, необходимую для физического сопротивления. Вывернув
брату руки назад, Василий прижал его лбом к стене, темной от сырости.
– Больно! Пусти!.. – прохрипел Петр.
– Признаешь, что ты хилей меня?
– Признаю!
– Прощения проси, сволочь!
– Прошу! Отпусти только!
Василий разжал пальцы. Пошатываясь, Петр добрел до полка и уселся, неподвижно
уставившись в одну точку.
– Ты прав, брат, – промолвил он тихим голосом. – Во всем я тебе не ровня. Нет у
меня ни лица пригожего, ни свиты верной, ни сундуков с богатым платьем. Царский сын, а живу хуже смерда! Чахну я возле тебя, как осинка под еловыми лапами! Даже вот эта
баня...
Пьяные слезы потекли по щекам младшего сына. Василию стало жалко брата, в той
мере, в какой он вообще был способен испытывать жалость к кому бы то ни было. Он сел
рядом, обнял Петра и произнес:
– Ну, не хнычь! Мы с тобою воедино повязаны, обоих нас порчеными кличут.
Правду ты баял: мне моего часа ждать недолго, а как получу казну, заткну рот всем
горланам! Да нагуляюсь вволю тогда! И тебя уж милостью не оставлю.
Через некоторое время царевичи покинули баню – Петр раньше, Василий позже.
По суете в палатах и резко увеличившемуся числу женской прислуги старший сын
Дормидонта понял, что прибыл обоз царевны. Василий хотел повидаться с женой и вместе
с тем боялся этой встречи; сама необходимость выбора раздражала его. Судьба избавила
его от подобных терзаний: Марфа сама попалась ему навстречу в одном из дворцовых
переходов в сопровождении двух сенных девушек. Она уже успела сменить строгую
одежду, предназначенную для благочестивого путешествия, на роскошный наряд, приличествующий ее сану. Глаза супругов встретились, и несколько секунд они
пристально глядели друг на друга; Василий попытался было заговорить, но у него будто
отнялся язык. Впрочем, слова были излишни: из немой беседы царевич понял все, что
требовалось, и, прежде всего, то, что благосклонности в эту ночь, как и во все
предыдущие, он не дождется.
Постепенно смеркалось; на небе высветились первые звезды, а слуги начали
зажигать свечи. Василий бесцельно бродил по дворцу, спустился и в сад, но тотчас
вернулся. Им овладела какая-то тягучая скука, когда даже родной дом кажется
неприбранным и неуютным. В конце концов ноги завели царевича в супружескую
опочивальню, куда он меньше года назад под ликующие возгласы вносил на руках свою
дородную жену после веселого свадебного пира и где теперь