Низвержение Жар-птицы, стр. 24

– Ножик и талан обратно получишь на выходе.

Охранники пропустили царевича; пройдя коридором, он очутился перед окованной

железом дверью. Потянув ее и шагнув вперед, Василий оказался в небольшой комнате, пол которой был устлан коврами, а стены сплошь покрывала роспись, оставшаяся еще от

прежних царей и не так давно поновленная. Несмотря на господствующую роскошь, помещение из-за низкого сводчатого потолка невольно заставляло вспомнить о тюрьме

или полутемном подвале, где с утра до ночи трудятся подьячие. В дальнем конце, на

широкой кровати у распахнутого настежь окна, которое выходило в сад, неподвижно

лежал старик с белой бородой и острыми чертами лица. Его глубоко запавшие глаза были

полузакрыты, но в них легко читалась сильная воля и изворотливость – качества, которые

помогли в свое время завладеть престолом. Занедужив, Дормидонт сам выбрал эту

горницу местом своего пребывания, чтобы ничто не нарушало его покой, кроме шелеста

листвы да пения птиц.

Василий вошел почти бесшумно; тем не менее, царь сразу повернул голову на

подушке и колючим взглядом окинул сына. Почти минута прошла в молчании.

– Как чувствуешь себя, батюшка? – наконец осведомился Василий.

Помедлив еще немного, Дормидонт устало произнес:

– А ты что, лекарь?

– Я – твой сын, и мне пристало о том спрашивать. Слышно, что указ о пятидесяти

дополнительных таланах сильно задержал кладоискателей. Не пора ли их поворотить?

Пусть доставят для твоего здравия хотя бы те клады, что при них сейчас...

– Я уже на иное уповаю, и ты об этом знаешь. А о тебе сегодня тоже вопрошал кое-

кто.

Сердце царевича забилось:

– Марфа?

– Женка твоя еще вчерашним вечером уехала могилам родичей поклониться. Свиту

с собою забрала, и сына тоже. Это во-первых. А во-вторых, ей до тебя уже давно никакого

дела нет. Боярин Никита Гаврилович из Земского приказа являлся ко мне с докладом да

поведал попутно о толках дворовых, что с тобою неладное содеялось, ибо уже три дня как

от тебя не поступало вестей. И я повелел им наказать, чтобы языками зря по палатам не

чесали, поскольку ни лихим людям, ни большой волне в гавани нынче быть не можно. А

теперь ступай прочь: тяжело мне разглагольствовать.

Василий оставил отца в одиночестве. Когда стражники возвращали ему то, что он у

них оставил и с чем нельзя было входить в царскую опочивальню, подбежал старший

челядинец. Предупреждая вопрос царевича, он сообщил, что баня, где Василий имел

обыкновение отдыхать с дороги, уже топится и вскоре будет готова. Василию не хотелось

идти в свои покои, в которых он жил до брака и был вынужден вновь поселиться теперь; он сел на лавку и лениво уставился в слюдяное оконце. Через час царевич направился в

мыльню; слуга же, начальствовавший над прочими, поспешил на другой конец палат. Там

он постучался в плотно прикрытую дверь, из-за которой не доносилось ни звука. Не

получив ответа, челядинец приоткрыл ее и заглянул внутрь. Человек, находившийся в

комнате, не отреагировал на скрип петель, равно как и на стук; он сидел вполоборота за

низким столиком и держал в руке резной кубок, из которого, видимо, только что тянул

вино. Судя по запаху спирта, пропитавшему все помещение, и большому глиняному

кувшину, стоявшему тут же, этому занятию обитатель комнаты предавался уже долго, стараясь по возможности растянуть его и, похоже, находя в нем единственное

удовольствие.

– Петр Дормидонтович! – окликнул слуга.

Только теперь человек поворотил голову.

– Брат ждет тебя.

Младший сын ничего не ответил, только взгляд его из рассеянного сделался

угрюмым.

– Или хочешь грязным просидеть? – продолжил челядинец. – Баню на особицу для

тебя никто топить не станет.

Василий, после того как к нему присоединился брат, отпустил банщиков: сыновья

Дормидонта еще с малолетства привыкли мыться самостоятельно и вместе. По сути, только верность этой традиции еще объединяла братьев, помимо кровного родства.

Одновременно она служила напоминанием о тех беспечных годах, когда не было ни забот, связанных с будущим, ни горестей, вызванных настоящим. Поэтому давно ушедшее время

невольно казалось каждому из царевичей более счастливым, и оба неосознанно тянулись

именно к тому, что могло бы создать иллюзию, будто они – по-прежнему дети, переводящие дух после веселой игры. Реальная жизнь, однако, бесцеремонно вторгалась в

этот тихий мирок, разрушая грезы, как суровый воевода, который приказывает сжечь

город, дерзнувший оказать сопротивление. Вот и теперь, когда царевичи, вдосталь

нахлеставшись веником, прилегли на полки – старший сын на верхнем, младший на

нижнем, – Петр как бы нехотя обронил:

– У тебя с женой хоть чего?

Василий словно ждал этого или подобного вопроса:

– Измаялся я, брат!

– Говорили, не бери худородную!

– Так прежде по-иному было! А как от бремени разрешилась, гонит