Метод Пигмалиона, стр. 75

проблемы в жизни. В другой ситуации я бы, наверное, злился

на это все, но злости не было. Седативное действовало. На

самом деле, оно было и к лучшему, поскольку подобную

информацию лучше всего принимать именно таким образом, 178

без нервов. Пойми я это без успокоительных, я бы нарубил

дров и все у него в жизни переломал, а потом исчез бы сам

или остаток жизни расхлебывал последствия вспышки гнева

где-нибудь в тюрьме. Так или иначе, мысли привели меня к

идее: если появляюсь я, значит, он не может решить

проблему, следовательно, гарантия моей жизни заключается

в том, чтобы поддерживать проблемы на должном уровне

моего существования. Зачем мне разгребать чужое дерьмо, чтобы потом исчезнуть? Это глупо! Меня ведь не было

десятки лет. Так пусть не ждет благодарности за

возможность пожить. Конечно, жить лучше, чем быть в

пустоте, так как, когда живешь, есть поле деятельности, но

всю жизнь разгребать чужое дерьмо, потеряв любимую

женщину, это уже слишком!

Утром меня повели к психиатру.

– Здравствуйте. Присаживайтесь, – сказал доктор, указывая на стул перед его столом. Психиатр сидел в

расстегнутом белом халате. У него были седые волосы на

голове и в бороде. За очками с золотой оправой виднелись

глубоко посаженные карие глаза.

– Добрый день, – коротко ответил я.

Он пару секунд молча смотрел на меня, ожидая какой-

нибудь реакции.

– Как самочувствие?

– Превосходное. Домой только хочется.

– Была какая-то причина случившемуся?

– Случившемуся?

– Вы сломали несколько вещей дома и не узнали

жену, – произнес он, наблюдая за невербальной реакцией.

Ему было важно даже не то, что я скажу, а то, как я себя

поведу в ответ на провокационные вопросы.

– Перенапряжение. Так бывает, знаете, – ответил я, качнув головой.

– Раньше такое бывало? – спросил он.

179

– Не припомню, – ответил я, глядя на карточку перед

ним. Он повернул голову и посмотрел на меня пристальнее.

– То есть вы не помните, как уже бывали здесь

раньше?

– А я бывал? – спросил я. Доктор глубоко вдохнул и

на выдохе ответил:

– Бывали.

Он достал листок бумаги, положил на стол и подвинул

его ко мне:

– Прочтите, что там написано.

Я наклонился над листом и начал читать:

«Меня зовут Косачев Александр Викторович. Я нахожусь в

психиатрической клинике с подозрением на шизофрению. После

того, как я начал забывать историю своей жизни, иначе говоря –

биографию, Оля (моя жена) предложила написать этот текст на

случай, если я совсем все забуду. Как уже говорилось выше, я

женат, мою жену зовут Оля. Первую и единственную. У нас двое

детей, а еще мы завели щенка, черного лабрадора-ретривера, которого назвали Бахвал. Недавно он догнал соседского кота, который забрался к нам на территорию и обоссал мою футболку.

Чертов гаденыш… Сосед ругался, потому что кот дорогой, порода

мейн-кун, насколько я помню. За футболку он все-таки заплатил.

У меня филологическое образование. Подрабатывал

учителем русского языка и литературы в школе у старших классов

до тех пор, пока со мной все это не приключилось. Но это как

частичная занятость. Основное мое занятие – мотивирование, в

чем я себя нашел. Это больше, чем просто педагог-предметник, работающий в рамках, которые не дают развернуться и забирают

много сил.

Мы с Олей надеялись, что это просто невротическое, стресс, перенапряжение или что-то в этом роде, но все оказалось

куда серьезнее. Радует, что моя Оля – самостоятельная и

способная женщина, которая потихоньку со всем справляется. С

180

мужем вот только не повезло: больной какой-то. Но я надеюсь, что

скоро вылечусь и этот текст никогда не пригодится.

И Сань, если ты читаешь это – значит, все плохо. Не верь

своей голове, верь Оле. Она единственная, кто всегда будет на

нашей стороне, что бы ни случилось, и поддержит, даже если мы

натворим лишнего. Цени ее, пожалуйста. Даже если не веришь во

все это, цени ее хотя бы из уважения ко мне.

Спасибо!»

Я отложил лист бумаги. Текст прояснил некоторые

моменты, но вспомнить что-либо, связанное с текстом, не

вышло: я не помнил ни тот день, ни этот текст, ни жизнь, которая прошла за десятки лет. Понятным стало только

увольнение, которое я никак прежде понять не мог: он, оказывается, не собирался полноценно работать в школе, а

просто