Метод Пигмалиона, стр. 42

ходил вокруг да около проблемы, но не касался ее самой.

Одним из вариантов решения стало создание группы

в сети с цитатами из книг. Малая форма мне представлялась

наиболее возможной, потому что большие тексты люди не

любили оценивать. Я назвал ее «Современный чтец». Не

могу сказать, что звучало хорошо, и я это сознавал, но

менять название не стал, потому что не гнался за внешней

атрибутикой. Мне хватало того, что я могу как-то общаться, чем-то делиться и, таким образом, взаимодействовать с

внешним миром. Иногда я писал свои собственные цитаты и

выдавал их за авторством классиков. Люди это съедали

зачастую без вопросов.

Перед сдачей ЕГЭ я не знал, куда хочу поступить, и

потому выбрал те предметы, какие мне больше всего

нравились. Русский язык, литература, обществознание.

Опираясь на предметы, которые я сдал, выбрал

специальность – филолог. Это было странным для меня. С

одной стороны, я не любил тратить время впустую, поступать нерациональным образом, и, в то же время, я так

поступил. Я выбрал специальность, просто сдав предметы, которые больше нравились. Литература мне была интересна

из-за этикета, который я постепенно изучал. Я любил чистоту

в классике. Конечно, этот предмет в школе подавался

отдельно от жизни писателей и поэтов, которые не были

такими добрыми, хорошими, еще и всегда на голову впереди

других, а почти все матерились, пили и ходили по

проституткам, но то, что они делали, их яркие труды, вызывали волнительные чувства. Читая книги, я

100

наслаждался, словно чувствовал чистую любовь. Не ту, что

эгоистично стремится захватить предмет обожания, а ту, что

вызывает желание растворения и блаженства. Это было

чем-то невероятным. Вечерами, в зависимости от

настроения, я читал стихи Есенина, Пушкина, Киплинга, Лермонтова, Асадова, Заболоцкого и всех прочих, кто

казался мне интересным. У каждого поэта были какие-то

свои хорошие стихи, но не было ни одного, кто написал бы

хорошо все. Наверное, это невозможно.

Социальная изоляция сохранялась и сводила меня с

ума. Я испытывал физические страдания от того, что

находился среди людей один. Возникали тревожные

состояния. Нарушилась эмоциональная сфера. На короткий

промежуток времени мне становилось весело и вроде бы

хорошо, а потом вдруг делалось плохо, затруднялось

дыхание, и я лез на стену. Я мечтал об общении с людьми и

влиянии на них, но мысли были агрессивными и в них я

нередко убивал собеседников довольно жестоким образом: вырывал язык, разрывал рот, просовывал руку в горло и

выдирал кишки, прорвав пальцами желудок. Расстреливать

из пистолета, который вдруг оказывался у меня в кармане, было мало и слишком просто, нужно было несколько

десятков раз воткнуть нож в грудную клетку, провернуть, затем обойти человека, упавшего на колени с застывшим в

глазах ужасом, и перерезать ему горло, слыша, как он

булькает кровью. Желание общаться было то грубым и злым, то мягким и добродушным. Порой я хотел спасти миллионы

людей от страшной болезни и дать им счастье, жертвуя

своим собственным, а порой хотел видеть в глазах людей

даже не страх, а самый чудовищный ужас, какой только

можно было представить. Мое внутреннее состояние было

нестабильным, и это порой проявлялось во внешнем мире. Я

мог мягко отреагировать на чью-то колкую шутку, а мог

взорваться от того, что кто-то задел меня в транспорте. Быть

101

среди людей и не иметь с ними контактов оказалось

болезненно. Тревога вызывала какую-то ноющую боль

внутри, которая понемногу сводила с ума. Меня это

донимало, и я решил, что какими бы глупыми люди ни были, общаться с ними все же надо и без этого жить никак нельзя.

Нужно было давно последовать банальному

психологическому принципу: если человеку