Метод Пигмалиона, стр. 11

были свои испытания.

– Эй, сиськастый! – послышалось позади.

Повернувшись, я увидел тройку знакомых лиц. Они

быстро шли в мою сторону, перекидываясь короткими

фразами. Даже законченному дураку было бы понятно, что

они идут отнюдь не поздороваться. Стать жертвой

очередных истязаний я не хотел: развернулся и побежал от

них прочь. Позади слышался смех. Им было весело гнаться

за толстым мальчиком, а толстому мальчику было не

смешно убегать от очередных насмешек, синяков и ссадин.

Бежать после тренировки было трудно. Да и вес

действительно мешал бежать быстро. Я от этого устал и

хотел уже остановиться, развернуться к ним, потому что уже

понимал, что не смогу убежать, но не успел. Меня ударили

по ногам, и я с размаху свалился грудью на лед и вдобавок

26

ударился подбородком. Перекатившись на спину, я

схватился за челюсть и вскрикнул от боли.

– Думал, сможешь убежать, да? – произнес задира, ударяя ногой по моему лицу, словно по футбольному мячику.

Я закрылся от ударов, которые градом проносились по телу, искренне не понимая, что им надо.

– Что вам надо? Что вам надо?! Что надо?! – закричал

я грубо, все еще закрываясь.

Удары поредели. А через пару секунд и вовсе

прекратились. Они ушли.

Я кричал, чтобы понять, за что, а они били, даже не

понимая, зачем. Вопрос выбил их из колеи. Тогда я впервые

понял, что мы живем в мире смыслов. И, если смысла нет, то

и что-либо делать не будет никакого интереса. Люди так

воспитаны обществом. Сказать напрямую, что человеку

просто нравится что-то делать, у большинства не хватит

смелости, особенно если действие достойно порицания и не

может нравиться. Более того: садизм прекращается тогда, когда прекращается виктимное поведение – поведение

жертвы. Это стало моим открытием! Я лежал избитый на

холодном льду, на который люди порой то плюют, то

сморкаются, и улыбался, словно смог их победить в этот

вечер. Словно больше не было толстого мальчика, который

всегда убегал, а был крупный мужчина, у которого появилась

сила, смелость и огромные яйца.

27

ГЛАВА III

В школе шептались про мои синяки. Кто-то говорил, что я визжал, как поросенок, а кто-то – что даже навалил в

штаны. Я молчал. Не реагировал. Собаки лают – ветер дует.

Я прекрасно понимал, что сегодня они смеются надо мной, а

завтра будут гордиться тем, что меня знали. Я начал

понимать, что жизнь не ограничивается школой и кучкой

шакалов, которые будут сбиваться в стаи на работах или во

дворах после того, как окончится школьное время. Пусть они

там лаются, как уличные псы, и скулят о своем, а я лучше

стану им начальником на работе и буду их дрессировать, заставляя ходить на задних лапах по команде. Стану жить

ярко и долго, а они пусть существуют, ностальгически

вспоминая тот короткий промежуток своего расцвета, когда

могли выделиться грубой и совершенно тупой силой, от

которой останется только пыль на дороге. В отличие от них, я никогда не ждал от этого мира жалости или подачек, жил в

другом времени и системе измерений. И теперь там, где

раньше томилась надежда, зацвели густые луга. Я начал

верить в свои силы.

Учебное время, особенно школьное, не является

показателем успешности человека. Это я понял, когда лежал

на грязном льду. Дома ко мне было одно отношение, в школе

– второе, на улице – третье, а в секции по боксу – четвертое.

Каждое из них, хотя бы немного, но отличалось. Поскольку я

особо не переключался между социальными ролями, пытаясь всем понравиться и угодить, как это делали

остальные, то вполне мог сконцентрироваться на одной

28

роли, которую собирался выполнять хорошо. Бокс стал моей

идеей-фикс. Это было моим наваждением, в котором я мог

реализоваться. Он занимал все мои мысли от и до. Все, о

чем я теперь думал, – стать лучшим в секции. А раз я могу

где-то стать лучшим, значит, школа, по большому счету, ничего не решает, и переживать не о чем. Битый быстрее

адаптируется в жизни. Ведь можно сколько угодно долго

учить льва поведению шакала, но шакалом он