"Фантастика 2024-118". Компиляция. Книги 1-27 (СИ), стр. 1384

Он попытался восстановить в памяти, что было после. Но дальнейшие воспоминания теряли фокус и рассеивались. Они вроде успешно приземлились. Их встретили, как нужно. Необычным ему показалось количество врачей на земле. Их было точно больше, чем обычно. И еще, они были в странных костюмах. Будто в скафандрах, почти как у них самих — космонавтов.

Врачи возились с ними, как с прокаженными. Поместили в чумные боксы. Как он понял из разговоров с центром, все потому что были подозрения, что на станцию с Земли занесли коронавирус и весь экипаж был заражен. Да! Теперь он вспомнил! Американец из его экипажа заболел, вроде, первый. Не вышел с ним в космос, как планировалось. А потом начала кашлять Джессика… За собой же он не замечал каких-либо симптомов.

Что было дальше, он помнил лишь отрывочно. Их вроде долго куда-то везли. Потом перетащили на самолет. И там! Да! Там! В самолете! Он теперь вспомнил! В самолете ему стало хуже. А дальше — темнота…

— Вот б…, - с трудом шевеля губами, шепотом, грязно выругался он, осознав, что именно они, трое космонавтов из экспедиции отправленной на МКС 8 апреля, умудрились заразиться знаменитым коронавирусом и занести его на станцию.

Симптомы сходились. Жар, головная боль, ломота в теле, кашель и затрудненность дыхания. Все, как тысячу раз, как он помнил, говорили по новостям.

На всякий случай он сглотнул слюну в пересохшем горле. Чтобы убедиться, что не был подключен к аппарату искусственной вентиляции лёгких. Нет. Горло было свободно. Значит его дела были не так уж плохи.

Прошло еще некоторое время, пока он лежал без движения, ожидая, когда боль в голове и теле немного отступит. Потом он предпринял еще одну попытку открыть глаза. Осторожно. На этот раз у него получилось. И увиденное оправдало его ожидания.

Он находился в больничной палате. На кровати. Его руки и ноги были зафиксированы резиновыми бинтами. Вероятно, чтобы не дать ему смахнуть установленные на обеих руках капельницы и другие приспособления для поддержания жизнедеятельности.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Справа от него он заметил громоздкий аппарат, окутанный сетью проводов и трубок. Именно этот аппарат издавал жужжащие и щелкающие звуки, которые он отметил сразу после пробуждения. Некоторые трубки тянулись к его правой руке, заканчивая путь где-то под слоем медицинского пластыря, закрепленного к вене.

Слева же стояла обыкновенная ржавая стойка для капельницы, к которой была привязана гроздь бутылей, от которых к его левой руке змеями тянулись еще пара трубок.

Место, где была расположена его кровать, было огорожено стенами из плотной, почти непроницаемой пленки. От самого потолка до пола. Посреди одной из этих «стен» угадывалась своеобразная «дверь», надежно закрытая на «молнию».

Сквозь пленку он смог разглядеть движение теней. Видимо врачей, работающих на той стороне от «стены». Они были совсем близко. Но у него уже не было сил пытаться докричаться до них.

Потом его взгляд упал на потолок. Высокий. Безупречно белоснежный. И на люминесцентную лампу, подвешенную ровно над его головой. И тут он обратил внимание, что по лампе ползет мошка. Крохотная мошка. Она неуверенно продвигалась сначала вперед, а потом назад, словно раздумывая о дальнейших действиях.

Он продолжал внимательно рассматривать ее. Головку с двумя выпученными красноватыми глазами. Передние ножки, короткие и мохнатые, которыми она деловито потирала перед собой. Остальные две пары ножек, подлиннее, которыми она цеплялась за поверхность лампы. И на полупрозрачные крылышки с затейливым узором.

И тут, он поймал себя на мысли о том, что так быть не должно. Да, у него было отличное, почти стопроцентное зрение. Но даже с таким зрением, он не мог разглядеть эту крохотную мошку в мельчайших деталях с расстояния трех с лишним метров. Разглядывать ее словно в микроскопе.

Это открытие, которому он не мог найти логичного объяснения, обескуражило и взволновало его. Но от такого волнения его скрутила очередная волна спазмов. И он был вынужден снова закрыть глаза. Стоило ему это сделать, как он ощутил, как проваливается в сон.

Засыпая, он подумал, что обязательно разберется с этой загадкой. Первым делом, сразу, как проснется…

Но он не знал, что эта самая мысль была последней в его жизни…

Человеческой жизни…

Доктор

Его ноги подкашивались от усталости. В глазах рябило. А руки мелко дрожали. Он был рад, что двенадцатичасовая смена, наконец, закончилась. Что он снял опротивевший душный герметичный защитный костюм. И стянул с лица защитную маску-респиратор, которая была нелепейшим образом натянута поверх его оптических очков.

После недолгого перерыва, часов шесть назад, он, возвращаясь в «грязную зону», неудачно подогнал маску на лице. А потом до конца смены не имел возможности ее поправить. Так что теперь, его переносицу украшал пурпурный нарыв, а также две длинные красные полосы на скулах, повторяющие форму маски.

— Японский городовой! На кого же ты похож! — устало усмехнулся он, остановившись и взглянув на свое лицо в широкое зеркало, встроенное в стену больничного коридора. Коридора, отделявшего «грязную» и «чистую» зону бывшего кардиологического отделения главной городской клинической больницы, наспех переоборудованного в отделение для лечения пациентов с подозрением на Covid-19, и с уже подтвержденным диагнозом.

— Морда… страшная…., надо было послушать Галю…, - пробормотал себе под нос он, продолжая рассматривать свое осунувшееся, серое, с тяжелыми мешками под глазами лицо, вспомнив, что жена предлагала ему пристраивать под края маски какие-то скользкие наклейки, которые она называла «патчи», и которые должны были защитить его лицо от раздражения. Он высокомерно отмахнулся от ее женских штучек. Очевидно, что зря…

Он с нежностью вспомнил о жене. Ее красивое, чуть пополневшее к сорокапятилетнему возрасту, лицо. Ее высокую сочную фигуру. Ее мягкие нежные руки. И самое главное — глаза! Большие, по-восточному раскосые (спасибо татарке — матери). Светло-карие, когда она была в духе и темнеющие в смоль, когда она злилась.

Как же ему хотелось убежать отсюда домой. К ней. Обнять ее, долго целовать в губы, щеки, уши, волосы, вдыхать знакомый аромат духов, а потом заняться сексом. Жадно. Где придется. Закончить один раз, покурить, а потом заняться снова, пока не кончатся силы.

Он работал одну двенадцатичасовую смену через двое суток отдыха. Но не мог попасть домой к жене, возвращаясь после каждой смены в оборудованный неподалеку от клиники отель для «ковидных» врачей. И так уже чуть больше месяца. Так что для него, все это время, начиная с момента когда его отделение по приказу правительства было переоборудовано в ковидно-инфекционное, а им запретили контактировать с родными, превратилось в одну долгую, мучительную, бесконечную смену.

Он хотел было поднести руку к лицу, но тут же одернул ее, повинуясь вновь обретенному рефлексу не прикасаться к лицу руками. Даже несмотря на то, что не прошло и пяти минут, как он прошел через полную санитарную обработку в так называемом «шлюзе», при выходе из «грязной» зоны. Где снял всю экипировку, отдал ее в обработку, принял душ и надел чистую одежду.

— У рыбки-гуппи больше мозгов, чем у вас, шеф…, - вдруг кто-то весело, со смехом, произнес прямо за его спиной.

Он обернулся и заметил, что мимо него, по направлению к «шлюзу», проплыла одна из медицинских сестер. Танюша. Чуть полноватая, миловидная девушка лет двадцати пяти, только что с медуниверситета, устроившаяся к ним ординатором за несколько месяцев до того, как начался весь этот сумасшедший дом.

Его лицо расплылось в довольной улыбке. Он нисколько не обиделся на подобную шутку от подчиненной, так как всегда старался сохранять в их преимущественно женском коллективе дружелюбную и свободную атмосферу, которая при этом не сказывалась негативно на рабочей дисциплине. За эту его способность быть одновременно и требовательным руководителем и понимающим человеком, его все в клинике любили и уважали. По крайней мере, так ему казалось. И эта его особенность была особенно важна именно сейчас, когда два десятка врачей, медбратьев и медсестер в его подчинении перестали быть просто медиками. А превратились в настоящих солдат на передовой. Когда нервы были на пределе. Когда на их глазах гибли люди. И еще, когда не было возможности вернуться домой и обнять родных, чтобы вспомнить, что существует нормальная жизнь.