За день до нашей смерти: 208IV (СИ), стр. 180

Удар, удар, ещё удар — словно динамическая медитация, они приносили покой и умиротворение в тот хаос, что творился в голове, были слабеньким белым парусником посреди бесконечного шторма — удары по живому человеку.

В одну секунду старший смог оклематься, смог вырваться из паники и схватить один из упавших камней. Лучше бы он этого никогда не делал — моральная боль только укрепилась физической; тень, полностью обволокшая тело, словно закричала: «Свободен!» — перехватив камень, Хантер бил прямо по глазам Брата, и в тех ударах была вся его ненависть — он бил не именно по Илаю, он бил по всем: по Эволюции, по Золоту, по нему, по Чарли, по Джеку, по Генриху, по Александре и по Салливану, по себе самому — в том замахе, нацеленном в левое око, была вся его тьма, и он был нацелен на всех. Удар.

— Стой!

Что-то крепкое держало его хватку, сдерживая окровавленный камень. Что-то тёмное — темнее, чем он сам — оно источало из себя невиданное количество энергии, невиданное количество ненависти ко всему — Ворон. Кусок минерала буквально врезался ему в ладонь, костяшки пальцев трещали одна за другой, но он держал и, оскалившись, шептал, пытаясь не дать пересилить себя:

— Слишком… лёгкая… смерть.

«Нет! Он должен! Должен сдохнуть сейчас! Каждая секунда! Каждое мгновение! Это неправильно!», — пытался шепнуть Хан, но не мог — ведь он понимал, что тот Дьявол был прав. Дьявол всех дьяволов в мире был прав в тот момент — то была слишком лёгкая смерть. Тень, окутавшая охотника, глядела на Эммета и понимала: такого нельзя пересилить, с таким нельзя бороться. Многих людей смёл бы тот поток ярости и боли, что шёл от Хантера, но только не его — того, чья боль и ярость ко всему, какие бы слухи не ходили, точно была сильнее; того, чья тень была куда более тёмной и осязаемой; того, кто сам был собственной тенью.

На место злости и ярости медленно приходила она — обида, самая сильная из всех, самая долгая. «Это нечестно, — била та в самое сердце. — Нечестно». Уильям отпустил оружие, упав на пол рядом с Илаем. На его глаза наворачивались слёзы, из его рта вырывался одновременно и смех, и крик — больше нечего было терять, больше нечего было давать. Больше не было «дня до его смерти», а в своих собственных глазах — в тех, в которые будет смотреть Дана, будут смотреть все те, кому он дорог — он навсегда останется тем монстром, что решился стать таковым и ничего не получил. Да, он смеялся и плакал одновременно, постепенно затихая.

— Приём, Брат Илай, — раздалось из наушников. — Приём. План «Б» выполнен? Приём?

Альвелион поднял наушники и, слушая, долго молчал — он смотрел то на угасшего Уильяма, то на убитого Айви, то на Ворона, в чьи глаза всё ещё не стоило смотреть, и не знал, что предпринять — вместе с тем выстрелом оборвалась и его линия судьбы: Генрих был раскрыт и схвачен, его враг — Полиотеро, сидел рядом с ним, а он сам, если его наниматель раскололся о нём, провалил своё последнее задание ещё в Раю — он не смог не вмешаться.

— Что… Что мне им ответить? — шёпотом спросил тот.

Но Хантер будто не слышал его — он всё смотрел наверх — сквозь крышу, смотрел туда же, куда глядел Ви в свои последние секунды, смотрел и думал: «Стоит ли жизнь того, чтобы завтра светило солнце?»

— Скажи Джеку… — всё ещё давя в себе ком, шепнул он. — Скажи им…

Он не смог то сказать — лишь передал Уиллу наушники. В мрачной тишине эфира, в смертельно опасном для обеих сторон ожидании раздался его голос, наполненный желанием отомстить:

— Четвёртый жив.

За тем последовала лишь тишина. Уильям знал: его брат наверняка будет мёртв, а наёмник Отца понимал — ему больше некуда было возвращаться.

— Ради твоей же сохранности прошу не предпринимать попыток доставить Четвёртого в Гренландию, — раздался чужой голос из рупора. — Я знаю, что связной мёртв. Группа захвата прибудет через несколько недель. Если ты… — но он лишь отбросил наушники прочь, и это было его ответом.

***

Настало утро следующего дня. Братья были перенесены на старый склад и связаны там, тело Нея Зильбера Ворон сжёг, тело Айви Уильям из Джонсборо решил похоронить сам. Троица стояла на распутье: Хантер — у дома, Альвелион и Эммет — у машины. Молчали. Долго.

— Жаль, что так вышло, — в конце концов начал Джонс. — Получилась бы хорошая история — даже детям рассказывал бы, будь они у меня…

— Ты же сказал, что знаешь коды? Мы ещё можем отправить тебя вместо него. Мы ещё можем…

— Я знаю коды, но не знаю каналов связи; не знаю, где спрятан транспорт; не знаю, сумею ли я им управлять, а если это лодка, то тем хуже — море замерзает.

— Но ты же знаешь коды! Мы можем попытаться! — он говорил, скрипя зубами.

— Йота-мю-лямбда-омикрон-сигма-тау — вот тебе мой код. А теперь скажи: как он нам поможет?

— Ты не!..

— Он прав, Уильям. В этом всём уже нет смысла. Связной мёртв, Айви мёртв, а он — не Айви. Мы не можем…

— Да что ты можешь знать?! Ты же просто следовал приказу Генриха, как послушный пёс! Как ты можешь хоть что-то предполагать?!

Тот замолчал на мгновение, опустив голову.

— Моим… приказом было просто следить за вами. Не вмешиваться, что бы то ни стало, даже не показываться на глаза, а в случае вашей смерти — просто отправить Золоту это письмо, — он развернул бумажку с печатью. — Но ты прав — я всё ещё лишь простой парень из провинции, не заслуживающий знать эксклюзив. Знаешь, даже немного обидно, — он взглянул на идущие тучи своим привычно холодным взглядом. — Ведь, в конце концов… ничего не изменилось. Нужно жить дальше.

Он протянул руку на прощание и застыл. Уильям даже не поднял головы — он не чувствовал того, что ничего не изменилось — только холод, пронзающий до костей. Наёмник похлопал того по плечу, шепнув: «Свидимся, если повезёт», — и пошёл прочь.

— Его выдержке можно позавидовать, — Джонс стал рядом с Хантером, смотря на то, как младший из трёх садился на сиденье штурмана. — Поверь, ему больших сил стоит сохранять такое хладнокровие, но он куда больше потеряет, если его не сохранит, — тот молчал в ответ. — Знаешь, Ней, на удивление, много мне рассказывал — какое-то время мы держали друг друга на плаву, даже невзирая на то, что я… несмотря на то, что когда-то я пристрелил его жену. Вот, откуда появилось это его «условие»: «привести Ворона живым». В первый… Ты слушаешь?

— Да, — коротко ответил тот.

— В первый раз, когда какой-то суровый дядька привёл меня сюда, я был уверен, что так и закончу свои дни — буду убит в праведной мести, в правильной мести… Но он не смог — вместо того, он сел и начал говорить со мной. И так каждый раз — каждый раз, когда меня приводили к нему, он просто со мной говорил. В какой-то момент я понял, что это и был его Ад, его крайняя степень отчаяния — он так разочаровался в людях, так боялся что-то приобрести и снова потерять, что единственным, кому он мог доверять, был убийца его жены…

Ворон смотрел вдаль — на серое небо, разрезанное верхушками елей, и старался улыбаться. Уильяму казалось, что слишком много судеб оборвалось в Картрайте, слишком много хороших людей исчезло, а просто людей исчезнет ещё больше.

— Год за годом… — продолжил тот. — Он был одним из самых сильных людей, что я знал, потому что он понял одну простую истину: если человек погрязнет в мести, если утонет в крови достаточно глубоко, то вынырнет из неё уже не он, а демон, что поселился в нём. Это, буквально, он мне и говорил: «Словно самая чёрная в мире тень, он займёт твоё место, а ты поймёшь это лишь тогда, когда будет слишком поздно — когда солнце не будет тебя слепить, а будет лишь отражать тебя от этой тьмы». Годы ушли на то, чтобы в его глазах появилось смирение, а не гнев. Сейчас я вижу в тебе это, вижу демона внутри тебя.

Он развернулся и взглянул на Хантера. «Все мы уже демоны», — подумал тот.

— Если ты думаешь, что на этом всё, то ты ошибаешься — через год, в День Ноль, Гренландия пришлёт нового связного — как только поймёт, что их старый перестал выходить на связь, она начнёт готовить нового… Я вернусь сюда через год. Веришь ты мне или нет. И я хочу видеть тебя здесь, чтобы закончить начатое, — тот взглянул на Эммета, — чтобы моё искупление перед Неем и твоё обещание Айви не растворилось в воздухе. И, когда я вернусь, я хочу видеть тебя человеком, а не демоном, — Ворон взглянул наёмнику из Джонсборо прямо в глаза, а второй впервые видел из-за слепящей синевы то, что в них действительно скрывалось. — Вот, чего я хочу от тебя за эти девять месяцев, Уильям: выживи, как человек, или умри, как человек.