Они студентами были (СИ), стр. 14

— Захаров, что случилось?

Валька шарахнулся на полметра в сторону, запутался в ногах и едва не улетел вверх тормашками в ближайший сугроб.

— Тише, тише, нервный ты наш, — Серый шагнул ближе, вынуждая автоматически попятиться. — Повторяю вопрос: что случилось, отчего ты добрых полчаса залипаешь на улице под снегопадом?

«Ничего», — очевидная ложь, поэтому Валька сумрачно промолчал, отвернув голову. Он давным-давно выучил урок: лучше проглотить язык, чем сказать что-то, что потом долго будет ему аукаться.

— Захаров.

«Пожалуйста, можно я не буду отвечать?»

— Валентин, — у Вальки ёкнуло в груди. — Это личное?

Резкий кивок: «Да».

Пауза.

— Я могу помочь?

«Полюби меня».

«Уйди, прошу, уходи!»

Два диаметрально противоположных чувства рвали сердце в клочки. Валька отчаянно замотал головой.

— Ладно. Просто имей в виду: на меня всегда можно рассчитывать. Из комнаты почти все свалили, вернёмся?

— Я попозже, ладно? — Валька с трудом узнал свой голос.

— Уверен? Ну, как хочешь. Пневмонию только не заработай.

— Не заработаю.

Серый в последний раз смерил его внимательным взглядом, коротко кивнул и, не оглядываясь, пошёл обратно к крыльцу.

«Лучше бы ты меня презирал, как в сентябре. Потому что сейчас от твоей доброты во сто крат больнее».

========== Глава шестая, в которой исполняются Валькины мечты, но к добру или худу — сказать затруднительно ==========

Будьте осторожны со своими желаниями — они имеют свойство сбываться.

М.А. Булгаков «Мастер и Маргарита»

Валька не был бойцом. Как бы погано не складывались обстоятельства, он старался приспособиться, найти консенсус. Антипатия к отчиму возникла при первой же встрече, но мама любила этого человека, мама устала от вдовьего одиночества, поэтому Валька проглотил свои протесты и скрепя сердце согласился на увеличение их семьи. В конце одиннадцатого он мечтал, как уедет учиться в другой город и будет жить там сам по себе. Его устроила бы даже гостинка на окраине — чтобы платить за съём, можно было бы найти вечернюю подработку, — но взрослые сказали однозначное «нет». Кому нужен вчерашний школьник в качестве работника? А если и нужен, то за копейки, которых будет хватать исключительно на проезд. Подработка плохо скажется на учёбе, он останется без стипендии или вообще вылетит из университета — аргументы множились, у отчима как на грех нашлись связи в ректорате, и Валька опять смирился. Он угодил в общежитие, где к середине октября слепому бы стало очевидно: в комнате 407/4 ему не рады. Кто-нибудь другой начал бы огрызаться, активно выбивая себе место под солнцем, или, в крайнем случае, принялся искать варианты переезда. Валька же терпел и приспосабливался, сколько мог, а когда силы иссякли — попытался решить проблему совсем уж кардинально. Вот и решил, на свою голову.

Первым порывом стало: бежать. Не в другую секцию или даже другое общежитие — в город. Потому что если узнают — а узнают непременно, притворщик из Вальки отвратительный, — то первый семестр покажется ему райскими кущами. Валька купил газету и от корки до корки проштудировал два раздела объявлений: о сдаче жилья и о приёме на работу. Однако через пару дней звонков выяснилось: мама и отчим в своё время были абсолютно правы. На адекватные вакансии студентов-первокурсников не брали, а съём квартиры стоил столько, что ему не хватило бы даже повышенной стипендии. Валька пребывал в пучине отчаяния до тех пор, пока в какой-то момент не осознал: со времени, э-э, инцидента в душевой его извращенская натура более никаким образом о себе не напоминала. Возможно оттого, что оба соседа в эти дни были сильно заняты: один — устройством личной жизни, а второй — работой на кафедре. Валька чувствовал: он совершает роковую ошибку, но традиционно понадеялся на вывозящую кривую и затаился, оставив всё на своих местах. Февральские дни постепенно перетекали в мартовские, открывая незадачливому студенту новую истину: трудна отнюдь не борьба с ненормальными физическими реакциями. Трудно и больно, когда посреди спокойного течения вечера вдруг обрывается дыхание — «Никогда, никогда, невозможно, не со мной, не со мной…», когда просто смотреть — как вести лезвием вдоль вены, когда в душе вскипает чернильная пена ревности всего лишь потому, что улыбка — не тебе, тёплая хрипотца в голосе — не тебе, всё — не тебе. Но тем драгоценнее были моменты совпадения, безмолвного понимания, ненавязчивой дружеской поддержки и доброты.

Как бы сильно не увлекали Олега возрождённые отношения, о горьком опыте Стеньки Разина он тоже помнил. И поскольку бросание любимой девушки «в набежавшую волну» в его планы не входило, то примерно раз в неделю, чаще под выходные, в комнате 407/4 стояли чад и угар суровой мужской пьянки. Обычно повода не требовалось, но в этот раз формальным лозунгом попоища стал «первый день весны». В принципе, Валька успел неплохо адаптироваться к таким событиям: как только в комнату начинали стекаться гости, он потихоньку уходил к своему «любимому» окну на пожарной лестнице. По уровню комфорта место было так себе, на троечку, зато тихое и безлюдное. Подобная тактика всех устраивала и, не засопливь Валька накануне, продолжила бы устраивать. К несчастью, то, что начиналось как шмыганье носом, за сутки плавно перетекло в хорошую простуду с ломотой во всём теле и температурой за тридцать семь с половиной. В таком состоянии сидеть на лестничных сквозняках — удовольствие ниже среднего, только вариантов-то нет.

— Знаешь, Захаров, а побудь-ка ты сегодня в комнате, — за ужином заметил Серый.

И без того замученный Валька совсем спал с лица. Пускай компания знакома и относится к нему терпимо — именно сейчас он был органически не готов к социальным играм.

— Перекантуешься на моём месте, — между тем продолжил сосед. — И в тепле, и народ тебя особо видеть не будет.

Зря он так сказал. Бедное Валькино сердце ухнуло куда-то в область пупка, горло моментально пересохло, а размякшие от болезни мозги с визгом забуксовали, изобретая немедленный, весомый повод для отказа. Тут в дверь ввалились Олег и сосед по секции Антоха в обнимку с ящиком пива и пакетом закуски, крайне удачно переключив на себя внимание Серого.

— Серёга! Почему пространство не готово? — начальственным тоном потребовал ответа Воевода.

— Потому что, в отличие от некоторых, я всего двадцать минут назад пришёл из корпуса, — у его друга давным-давно выработался иммунитет к подобным командирским замашкам. — Голодный, как мой однофамилец. Это веская причина?

Олег поджал губы: — Веская или нет, помогай давай: пацаны вот-вот подойдут. Валёк посуду помоет, да, Валёк? Тоха, заноси бухло в комнату.

Никогда ещё Валька так не радовался обязанностям Золушки. Сейчас бы оперативно всё отдраить и под шумок смыться на лестницу, благополучно избежав предложения, вызывающего весьма двусмысленные реакции у предателя-организма. Больной не по-больному резво подхватил собственную, давно опустевшую тарелку и кастрюлю из-под супа, попытался проскочить мимо сотрапезника к двери, но неудачно.

— Захаров, — Серый выставил руку, перекрывая узкий проход между столом и шкафами. — Наверх, — и взгляд у него при этом был весьма недобрый.

— А посуда? — вякнул Валька.

— Хорошо, вместе убираем, и наверх.

«А Олег?» — незаданный вслух вопрос поддержало недовольное: — Серый, ну где ты там?

— Сейчас, здесь закончу и иду. Валентин?

Валька сдался.

Всё оказалось совсем не так плохо, как он ожидал. Во-первых, его действительно не дёргали, особенно после небрежного объяснения старших хозяев, что «молодой» болеет. Во-вторых, наблюдать за посиделками со стороны оказалось достаточно интересно, хотя определённый перебор с обсценной лексикой порой резал слух. И в-третьих, даже через покрывало от подушки Серого исходил едва заметный хвойный аромат. Блаженно улыбающегося Вальку уже начал смаривать сон, которому нипочём были ни трепотня, ни всплески хохота собравшихся, ни яркий верхний свет, когда ровное течение вечера вдруг вспенилось буруном.