Они студентами были (СИ), стр. 12

Первые шумные посиделки спонтанно организовались буквально на второй день нового семестра. Сосед по секции Колян привёз из дома большой пакет сушеной тарани, к которой сам бог велел организовать пиво и хорошую компанию. У отвыкшего от гвалта голосов Вальки в скором времени разболелась голова, и он по привычке тихонько убрёл на пожарную лестницу.

В окно светила яркая полная луна; снежные растения на стекле тянули к ней свои листья, суля морозы. Валька уселся на широкий подоконник, где спина и бок мёрзли от уличного холода, зато снизу шло приятное тепло батареи. Душу опять накрыло ощущением заброшенности с мыслями о маме и доме, которого у него больше не было. Просидев в печальной тишине до тех пор, пока как следует не замёрз, одинокий студент без желания отправился в обратный путь.

Удивительно: народ уже начал расходиться. Наручные часы говорили, что время — всего одиннадцать, в чём же тогда дело? Осенью ведь гудели и до часу, и до двух ночи. Или тогда это была специальная, «воспитательная» мера Олега? Валька потёр переносицу, но выстроить дальнейшее рассуждение не получилось: в комнату зашёл Серый.

— Вернулся, — констатировал он при виде Вальки. — Твоя часть за хлебницей.

«Часть?» — действительно, за соломенной корзинкой с остатками сегодняшней буханки лежало нечто, завёрнутое в газетный лист. Валька развернул бумагу и увидел две крупные жирные рыбины.

***

Он думал, что разгадал Серого: тот весьма неохотно впускал людей в ближний круг, но если это всё-таки случалось, то потом заботился об их благополучии, как о собственном. «Свойство характера, — говорил себе Валька. — Ты ему не друг — подопечный. Как Настя или Жорик. А друг у него один-единственный, и кто-то ещё вряд ли ему когда-нибудь понадобится». Но от разумных слов горечь и детская обида никуда не исчезали: оказывается, за прошедшую счастливую неделю он успел нафантазировать свою «особенность» для соседа, к чему тот, строго говоря, не давал ни малейшего повода.

Начался февраль, месяц двух праздников: дня влюблённых и дня защитников Отечества. Валька был индифферентен ко второму и не особенно любил первый из-за привычки окружающих плоско подшучивать на счёт его имени. Однако пламенное возмущение Олега, произнесшего прочувствованную речь о чуждости русскому духу буржуйского четырнадцатого февраля, тёзка христианского святого не разделял. Как, впрочем, и Серый, который терпеливо выслушал спич приятеля, кивнул непонятно чему и предложил оратору промочить охрипшее горло горячим молоком с мёдом.

— Неинтересный ты сегодня, Серёга, — разочарованно протянул Воевода.

— Звиняйте, барин. Не впечатлился. Молоко в холодильнике, мёд в шкафу.

— Угу, — Олег ушёл готовить снадобье от перманентной зимней ангины. — Но, между прочим, я сказал так, как действительно думаю!

— Кто бы сомневался, — негромко пробормотал его друг, и Валька мог поклясться, что расслышал в ответе ироничные ноты.

Четырнадцатого числа соседи пришли из университета вразнобой: сначала Серый, а примерно через сорок минут — Воевода.

— Олежа, не разоблачайся.

— Чой-то?

— Потому что ты сейчас пойдёшь звать Настасью на прогулку в город.

Вот тут обалдел не только Олег, но и привычно забившийся в угол своей кровати Валька.

— А можно поподробнее? — наконец осторожно поинтересовался Воевода.

— Можно. Сегодня на семь вечера у вас заказан столик в кафешке, маршрут я тебе накидаю. Цветы сам купи, девочки в киоске обещали оставить для тебя несколько роз.

— Так. Только я не понял: время — четыре вечера. До семи ещё три часа.

Серый возвёл очи горе: — Олежа, ты как маленький. Твоя Анастасия, конечно, не чета прочим девчонкам, однако и она не может собраться на свидание за пять минут. Поэтому давай, ноги в руки и в темпе вальса. Будет упрямиться — скажи, что зовёшь её в «Ривьеру».

— Это тут причём?

— При том. Слушать надо, о чём вокруг тебя люди разговаривают. Про «Ривьеру» неделю назад на перемене рассказывала Маргоша, а Настасья ещё вздохнула очень характерно.

— Ну, Серёга, — у Олега, похоже, не было слов. — Ну, Серый…

— Олежа, бегом.

Воевода шагнул к выходу, но вдруг, словно опомнившись, вернулся. Стиснул стоявшего посреди комнаты друга в неуклюжем объятии: — Спасибо, Волчара! — и умчался прочь с такой скоростью, словно на ногах у него вместо стоптанных домашних шлёпанцев были волшебные сапоги-скороходы.

— Сказка про Олега-царевича, Настасью-красу, длинную косу и Серого Волка, — пробормотал ему вслед Серый. — Согласен, Захаров?

Валька, немой свидетель всей сцены, кивнул, отводя глаза. То, что он сейчас чувствовал, было почти невозможно передать словами, но «правильных» эмоций в списке не значилось.

— А вдруг, — он кашлянул, прочищая горло, — вдруг Настя откажется?

— Не откажется. Она влюблена в него с третьего сентября первого курса.

— А он?

— Со второго сентября.

«А ты? Ты в кого-нибудь…» — Почему же они расстались?

— Потому что оба — идиоты. Но это поправимо, новая попытка видится мне удачной.

Валька аккуратно отложил в сторону книжку, которую читал до прихода Олега. Срочно, очень срочно надо выйти, побыть одному, пока он не брякнул что-нибудь лишнее.

— Далеко? — вопросительно приподнял бровь Серый.

— Так, вспомнил кое о чём.

— Ну, смотри, Олежа вернётся — сядем ужинать.

— Я успею.

Первая мысль: это неправильно. Вторая: более того, это даже нелогично. Ну ей-богу, сколько можно смотреть на мир сквозь розовые очки? Ты им чужак; ты ему чужак, временно прибившийся к стае. Да, он спас тебя, он пел тебе песни, он разговаривал с тобой, как с человеком, а не докучливой помехой. Разве это означает, что теперь он обязан посвятить себя тебе до гробовой доски? Помогать в столь деликатных вещах, как свидание с любимой девушкой, или отдавать свой билет на автобус, или… «Но я хочу! — Валька с силой саданул кулаком по стене. — Я хочу, слышите, вы?! Так нечестно, почему у Олега есть Серый, а у меня нет? Чем он лучше?»

Чем-то. Возможно, везением. А возможно тем, что дружат — просто так. Как и любят.

Злосчастная стена пожарной лестницы получила второй удар, и Валька зашипел от боли в сбитых костяшках. «Сейчас я вернусь в секцию, — попытался он взять себя в руки. — Умоюсь и пойду ужинать. Спокойно, как всегда. Чтобы никто в целом свете не заподозрил, будто со мной что-то неладно». Хорошо, только дальше-то с твоей детсадовской ревностью как быть? «Не знаю и не собираюсь об этом думать». Трусишь? «Да. Всё только-только наладилось, а я безумно устал от нервных потрясений». Хозяин — барин. Потом не жалуйся.

Валька титаническим усилием воли оборвал внутренний диалог и заставил себя вернуться в комнату.

***

Свидание Насти и Воеводы прошло прекрасно, о чём красноречиво свидетельствовало простое обстоятельство: после четырнадцатого февраля шумные компании в комнате 407/4 стали собираться реже, а хозяйка Жорика — появляться чаще. Обычно она приносила какую-нибудь выпечку, и вся компания сначала чинно распивала чай, а потом устраивалась смотреть фильм. Первое время Олег по-джентльменски выкатывал для гостьи своё кресло, но потом Настенька ненавязчиво перебралась к нему на кровать. Это обстоятельство создало для стеснительного Вальки реальную проблему: его собственная постель располагалась параллельно, и теперь весь киносеанс приходилось сосредоточенно смотреть в монитор, стараясь игнорировать замечаемое краем глаза шевеление в интимном полумраке комнаты.

А вот обитавший на втором ярусе Серый подобной деликатностью не отличался. Когда однажды затеянная парочкой возня приобрела чересчур бурный характер, он едко заметил в пространство: — Уважаемые бывшие влюблённые, не могли бы вы несколько утихомирить свои брачные игры, пока кровать на запчасти не рассыпалась?

Ему ответили девичье прысканье и весёлый, напрочь лишённый раскаяния голос Олега: — Прости, дружище. Нам очень, очень стыдно.