Игра. Я поймаю тебя (СИ), стр. 11

— Да. Семь лет назад.

— Ортопед велел быть осторожнее, — вытаскиваю ее руку из рукава куртки, медленно веду пальцами от запястья к локтевому сгибу. Да, у нее есть шрам, правда, едва заметный. — Значит, буду связывать тебя не слишком крепко, — усмехаюсь, на деле же борюсь с порывом прижаться к малышке.

— А если вообще не связывать? — нежная кожа тем временем покрывается мурашками.

— Не волнуйся, тебе понравится, — черт, нет, не могу больше терпеть.

Через пару минут девчонка уже прижата к дереву.

— Вы хотели меня куда-то отвезти, — зажмуривается, когда запускаю ей руку под кофту, накрываю грудь.

— Отвезу, — вдыхаю аромат этой куколки, да… вот она — моя доза. — И давай сразу оговорим некоторые моменты относительно твоей внешности, — стягиваю лифчик до живота, задираю кофту. Ее грудь так и манит припасть к ней губами, поиграть с этими маленькими, торчащими то ли от холода, то ли от страха, сосками.

— Какие моменты? — инстинктивно хватает меня за руки.

— На твоем лобке, — припадаю губами к правой груди, — должны быть волосы, — провожу языком по темно-розовому соску, отчего тот еще сильнее топорщится, тогда слегка прикусываю, а Краснова вздрагивает. — Сейчас у тебя там ничего нет. Так что, с этого дня никакого бритья или эпиляций. Поняла? — и перехожу ко второй груди.

— Поняла, — пытается меня оттолкнуть, но слабовато пытается.

От груди поднимаюсь к шее, затем к губам. Она в моих руках! Дьявол! Как же это заводит.

— У меня тоже к вам вопрос, — все норовит уклониться от поцелуя.

— И? — провожу губами по подбородку, скуле.

— Когда у нас с вами… — и затихает.

Само собой я понимаю, о чем речь:

— Через два дня. Сегодня планы другие, а завтра и послезавтра у меня много дел. За это время ты как раз освоишься. — И да, хватит мне выкать. С этого момента переходим на «ты».

— Что за наказание меня ждет? — снова уклоняется.

— Потерпи до вечера, помучайся, — и накрываю ее губы своими. Сейчас хочется целовать девчонку медленно, хочется прочувствовать прелесть момента.

А она вторит движениям, но все еще слишком механически, без огня. Ну, ничего. Я разожгу в ней огонь. В конце концов, на сей раз придется выступить еще и в роли учителя, как-никак, у Красновой никакого опыта.

Не хочется ее отпускать, но приходится. Впереди у нас не менее занимательная программа, а вечером мою куколку ждет наказание за дерзость.

Глава 17. Ева

Из сада этот нелюдь тащит меня сразу в машину. Опять! Хотя, так даже лучше. К нему домой не хочется совершенно. И чем меньше я буду находиться в стенах этой золотой клетки, тем лучше.

А едем мы в один из пафосных торговых центров. Хорошо, хоть сел Игнашевский впереди, его присутствие угнетает, его прикосновения злят. Целовал меня в этот раз не так бешено, но все равно, все равно мне хотелось сорваться с места и убежать, куда глаза глядят. Что уж говорить о прочих «ласках». Мне все время кажется, что он не остановится, что вопьется в кожу зубами. И это лишь начало, и между нами еще ничего толком не было. Страшно подумать, что будет, окажись мы в кровати. Но сейчас страшнее другое — ожидание вечера. Надо попытаться расслабиться, отвлечься, иначе доведу себя до нервного срыва.

До центра добираемся за час с небольшим.

— Готова? — открывает для меня дверь.

На что получает кивок.

— Научись уже разговаривать, Краснова, — не дожидаясь, хватает за руку, к счастью здоровую, и вытягивает меня из салона. — Ведешь себя, как амеба, а мне амебы не нравятся.

Да плевать я хотела, что тебе нравится, а что нет. Игнашевский тем временем пропускает свои пальцы через мои, сжимает ладонь. Тактильный маньяк не иначе.

— Давай пободрее, милая. Сегодня ты из замарашки превратишься в настоящую куклу Барби. Купим тебе побольше одежек и все без застежек, — слащаво усмехается.

И начинается… павильоны за павильонами, небольшой перерыв на перекус и опять магазины, магазины, магазины. Каждую вещь Игнашевский оценивает лично, многое, что нравится мне — заворачивает, а от чего откровенно тошнит — берёт. Ему подавай открытое, короткое, что всегда можно снять, расстегнуть, развязать или вообще порвать. Иначе, зачем мне это безвкусное и пошлое гипюровое платье без подклада? Я в нем как голая, а Ян в восторге.

— Ты само очарование, — кладет руки на бедра, затем спускается к ягодицам, сжимает их. И все это при продавцах. Фу, позорище! Хорошо хоть других покупателей нет, а то я бы просто сгорела от стыда.

— Ничего очаровательного, — бормочу чуть слышно.

— Почему же?

— Где мне в этом ходить?

— Встретишься меня как-нибудь с работы в нём. Не переживай, надолго оно в твоем гардеробе не задержится.

— И сколько таких нарядов вы намереваетесь испортить?

— Не вы, а ты для начала. Не знаю, под настроение, крошка. Тебе же они все равно не нравятся.

— Стоит ли тогда так тратиться.

— Пока что я готов на тебя тратиться, — как-то слишком недобро усмехается, отчего по спине бежит мороз. — Но если будешь постоянно кукситься, могу и передумать. Заставлю ходить голышом.

Да уж, столько вокруг красивой стильной одежды, а мерзавец предпочел красоте вульгарщину. И видимо настолько его утомила моя кислая мина, что он очередной раз хватает меня за руку и тащит к вешалкам.

— Выбери что-нибудь по своему вкусу. Что угодно.

— Спасибо, но мне роднее в своих вещах.

— Нет, куколка. Эти тряпки уже отправились на помойку.

— Что? — и слезы мгновенно подступают. Да как он смел? Там было все самое любимое, самое удобное. Выходит, прислуга рылась в моих вещах. Как же хорошо, что я спрятала камеру в футляре с прокладками.

— Или ты сейчас выбираешь себе новое, или мы уходим. Надоело, — а голос резко грубеет, вот он — настоящий Игнашевский.

— Хорошо. Сколько у меня времени?

— Час.

Приходится взять все заново. Джинсы, кофты, несколько платьев на повседнев, блузки, вплоть до колгот. Правда, ценники у вещей вызывают шок, на бирках мелькают звездные бренды — Шанель, Версачи, Луи Виттон, Диор. А сидит одежда действительно хорошо, будто сшита специально для меня. Игнашевский меж тем сидит на диване, листает журнал. Его не волнуют эти тряпки. Для себя, вернее, меня, он уже выбрал необходимое. И сейчас на его лице поселилась вселенская скука, однако нет-нет, да на продавщиц поглядывает. Для него женщины пустое место, он их оценивает лишь с позиции — переспать, не переспать, не более. Те в свою очередь улыбаются ему, глазки строят, задницами крутят с удвоенной амплитудой. Какая мерзость! Причем видно, играют. Но так неумело, так очевидно. А мне становится еще противнее, поэтому поскорее отворачиваюсь.

Но не проходит и минуты, как ощущаю его руки на талии:

— Не нравится, да? — обдает шею горячим дыханием.

— О чем вы? То есть, ты.

— Я видел твой взгляд. И мне это льстит. Но не волнуйся, подобные селедки мне не интересны. За них я бы и сотки не дал.

— Меня это должно обрадовать? — резко разворачиваюсь к нему лицом.

— Да, — касается щеки, — должно. Это твой счет сегодня пополнился на шестьсот тысяч, не их.

— Верно.

— Смотрю, набрала всего, что нужно.

— Набрала.

— Тогда идем к кассам. И мне уже не терпится обратно. Не терпится сделать с тобой что-нибудь эдакое.

В этот момент роняю вешалку, а подонок расплывается довольной улыбкой. Рад, что мне плохо, что страшно. Ему это доставляет удовольствие.

— У меня будет просьба, — и смотрю ему в глаз.

— Какая? — снова ведет пальцами по щеке, касается губ.

— Пожалуйста, без боли. Без сильной боли.

— Значит, со слабой болью можно? — нависает надо мной. — Думаешь, скручу тебя и выпорю? Как в первый день?

— С тебя станется, — прикрываю глаза.

— Я бы с радостью, куколка, — шепчет в губы, — но у меня немного другие планы. Однако ты все равно поймешь, как нехорошо заставлять меня нервничать.