То, о чем ты молчишь (СИ), стр. 63

– Не норма для вас, – поправил Юта. – Я хочу донести, что эта ситуация не так страшна. Наличие Руфи не значит, что он – ваша замена. Вы по прежнему его супруг и, думаю, любимый. Не знаю, что он хочет этим доказать, и честно, я бы убил его за эту выходку, но… я предупреждал вас, что он может расстроить вас. О, сколько слез пролили покойный Алистри из-за него… Тед сложный человек. Ох, – бета вздохнул. – Вы должны смириться с этим. Иного выхода нет.

Ао покачал головою. Медленно. Но и от этого движения боль отдалась в висках. Эта боль, как ниточка, доказывающая, что он не одна оболочка: а живой человек. Юта что-то продолжает говорить. Да, тот хочет помочь. Но его слова кажутся бессмысленными и от них только сильнее голова болит. Юта не понимает всей трагедии. Если честно, Ао сам уже не понимает. Ничего. Вообще. Выводит по листу линии – хаотично, автоматически. Почти не управляя рукой. Кругами-петлями, плавно, не отрывая карандаш от листа.

– Или я знаю один верный способ, как избавиться от Руфи.

– Аори! – взмолился Юта, – вы не убийца.

– Я не убийца? – повторил он, искривляя, как ужаленный. – Я?.. – карандашом в стол. – Как же плохо вы меня знаете… – Ао смотрит на поломанный карандаш в руке. Лист проткнут. – Мне уже все-равно. В этом мире нет справедливости. Ее не существует. Почему я тогда должен изображать святого, если зароют меня так же, как и грешника?

– Вы разочарованы, понимаю. Это пройдет. Поплачьте.

– Я не могу плакать, – на выдохе, искусанные губы пекут. – Не могу.

Он берет новый карандаш, новый лист и рисует каракули дальше. Жаль, с жизнью так нельзя, чтобы одно движение – и с чистого листа. Его проткнутую душу навряд ли можно заменить.

***

Ао сорвался ранним утром – небо едва зарделось в предчувствии восхода. Его не хотели выпускать. Но четкого приказа Фахо не давал – а значит, преград нету. Слугам пришлось послушать его.

Дорога в другой конец Мюрея долгая. Но он наблюдает за пролетающими мимо пейзажами без интереса: как в тумане все. Или туман его вовсе реален: белою дымкой долины заволокло. Природа не вдохновляет. Он дышит, моргает, руки трет. Отряхивает одежду. Смотрит за стекло. Живой. Но пуст.

Он едет на могилу брата. Ему больше не страшно своей реакции. Не страшно, что может упасть там – у свежевскопанной земли, да лежать. Лежать-лежать себе, пока дождь не зальет глаза, не втопчет в грязь тяжелыми каплями. Ао уверяет себя раз за разом, что ничего плохого не произошло. Что это возможно пережить – и он переживет. Нужно время. Говорят, оно раны лечит.

Да не лечит оно ничего. Притупляет, слоем толстым покрывает. Когда-нибудь он научиться относиться ко всему с безразличием. И воспринимать, как должное. Когда-нибудь… когда-нибудь.

Этой ночью он спал. Или нет. Понять бы. То тревожное, мимолетное, когда закрыл-открыл глаза – сон ли был? Впрочем, усталости нет.

Выдох. Вдох. Выдох. Вдох.

Выдох.

Вдох.

Живой.

Странно.

Странно ощущать себя, как со стороны. Он ли это? Его ли тело? Безвольное, повинующееся инстинктивным движениям рук-ног. Ао вылазит из транспорта, приказав жестом слуге оставаться на месте. Идет к вратам. Тут нет Стража. Ао ищет его крепкую крону глазами, и только тогда вспоминает, что это не то кладбище.

Он не в Вондере.

Одинокие, кованные ворота. Ржавые, одна часть вот-вот завалиться на землю. Мокро, холодно. Ветер дует – капюшон сбросил. Ао надевает обратно – все так же автоматически, как исправный механизм, – пальцами ткань держит. Потоки в лицо, но он не жмурится. Идет себе вперед, а ноги переставляются сами по себе.

Туман густой. Не разглядеть, где тут новые могилы. Он продвигается между рядами таблиц. Заросшее все. Сорняки, кусты. А вон поле – места для «неугодных державе» достаточно. Так ведь… Ао остановился. Перед ним не просто поле – еле заметные в сырой траве насыпи. Один, второй. Сотни. Тысячи. Свежие. Мало погибших, говорили они? Мало?..

Вот они – последствия восстания. Пха… Замалчивание. Фахо ведь справедливый, Фахо пощадил восставших. Как иначе-то, как иначе. А могилки просто для вида насыпали?..

Ноги несут дальше. Он ступает осторожно, медленно, в каждую табличку вчитывается. Где-то они есть, где-то пустые. Имена, даты. Он видит у одной из них сгорбившегося старца – тот шарахается от него, но от могилки не отходит. Ао же вглядывается в надпись. Цифры – дата жизни – доплывают до разума еле-еле. Похороненный молодым был. Двадцать-то лет… а под табличкой одинокий букет из листьев. Ао кивает старику, тот кивает в ответ. Слова излишни. Они оба понимают, что горечь словами не выразить.

Лишь у самого края он находит то, что искал. Буквы складываются в слова.

Браяр Таарей.

Карелл Таарей.

Нечему обрываться внутри. Все струны оборваны, торчат обломками, ноют – не звучать им более переливами смеха-радости. Он стоит на месте, перечитывает сотый раз. По букве, отдельно. Каждую проверяет.

Ошибки нет.

Ветер в который раз срывает капюшон. Сил нет возвращать на место. Тяжелыми каплями в лицо – резкими – как камни кто бросает. Холодно. Он дрожит и дрожь становится все крупнее, ровно как дождь. Кутается в плащ. Бесполезно. Не согреться – холод этот изнутри идет.

– Привет, – шепчет, но подойти не решается. – Как ты… тут? Тебе тоже холодно?

Ему даже не дали с ним попрощаться. Отобрали шанс поговорить. Зарыли в этой дыре, как последнего падшего грешника. Не в родовом склепе, не около родителей в Лесу. А на крохотном клочке земли, среди тысячи таких же насыпей.

Он не плачет.

Капли в лицо, порывами, волосы в глаза лезут. Дышать выходит через раз-два. Потом реже, реже. Все это слишком сдавливает горло. Невидимые руки душат его, но он покорно стоит и смотрит на табличку. Хрипит, но слез нет.

Опуститься бы рядом. Вот тут-тут, сбоку. Место есть. Прилечь бы, глаза прикрыть. Уснуть… поспать. Он не может больше стоять ровно, держать осанку да голову задирать горделиво.

Ноги подгибаются, но Ао не падает. Чья-то рука держит его. Сильно.

– Посмотрите на меня, на меня посмотрите! Где болит? – Арес.

Арес? Что?..Ао пытается сказать, но грудную клетку сковало остротой болью. Вдох убьет его. Но искры магии кружат-кружат, оседают. Яркие. Приступ отступает. Вдох за вдохом становится легче. Он разжимает пальцы – заметил, как сильно сжал ткань одеяния альфы в попытке удержаться. Арес тут. Арес…

Знакомое тепло обволакивает, глушит боль в груди. Ао замечает еще людей – в черное одетых. С десяток их. Они кланяются ему, а он переводит взгляд на Ареса. Тот хмур. Альфа накидывает Ао на плечи свой плащ. Теплее становится. Но дрожь не уходит.

– Что ты тут… – собственный голос охрип. Ао прокашлялся, наблюдая за стражниками неподалеку. – Где ты был?

– Браяра тут нет, – говорит Арес, и хмуриться больше: взгляд его нацелен на перебинтованную шею Ао. – Мы перезахоронили его и его супруга тайно. Перевезли их тела в родовой склеп. Если хотите, ну, мы отвезем вас туда. И еще… эти люди хотят служить вам. Лично вам.

В подтверждение слов Ареса, стражники подошли ближе и еще раз поклонились.

– Вы наша единственная надежда, – сказал один из них, – только вы сможете повлиять на решения главы Фахо. Он хочет расформировать наш тайный полк. А это совершается одним путем – смертью. Если вы уговорите его передумать… Взамен мы готовы исполнить любые ваши приказы.

– Вот как, – Ао отцепил руку от Ареса, почувствовав прилив сил. Магия действует. – Так уж и любой? – сузил глаза. – А главу Фахо для меня готовы убить?

Стражники всполошились, переглянулись между собой.

– Да, – как один, закивал они.

– Что ж, вы прошли проверку, – кивнул Ао, ощутил нечто, смутно напоминающее удовлетворение. Но мираж этот быстро испарился. – Я согласен на ваши условия. Но учтите, что если посмеете предать меня, то вас ждет куда худшая участь.

– Никогда, – возразил тот же, который говорил, ударив себя в грудь кулаком. Остальные последовали его примеру. – Мы безмерно уважаем вас. Отныне вы наш Господин.