Да будет тьма (СИ), стр. 23

— Что же делать? — удивился Оньша.

— Как что? — усмехнулся Горан. — Чесать. Давай неси свои гребни. Думаешь, я не знаю, что там у тебя в коробке из рыбьего зуба, красотун ты наш несравненный?

Гребни, конечно, нашлись. Длинные седые лохмы приходилось делить на тонкие пряди, старательно и осторожно вычесывать колтуны, разбирать запутанные узлы. И неожиданно эта простая и, на первый взгляд, бессмысленная работа принесла странный гипнотический покой. Может, оттого женщины настолько спокойнее и разумнее, настолько крепче стоят на земле, что занимаются простой и верной работой: прядут шерсть, ткут, шьют?.. Это было почти как точить клинок перед битвой: ритмичные неторопливые движения отвлекали от слепого ужаса того, что наступит завтра, заставляли жить здесь и сейчас, чувствовать тепло огня, слышать тихое дыхание и свист ветра за окном. А потом Оньша тихо запел старинную балладу. Её простые слова и неспешный мотив сплетались с запахом горящих поленьев, с потрескиванием огня, с неярким светом зимнего дня:

— Ой, да в поле цвели васильки,

Созревал в поле колос златой.

Светлой рати стальные полки

Отправлялись на смертный на бой…

Горан подхватил знакомый напев:

— Ой, да смел Любогран молодой,

Он собой, будто солнце, пригож.

А под ним добрый конь вороной

Бил копытом златистую рожь.

— А вы знаете, господа, что ваш светлый герой Любогран был любовником Лорда Тьмы… — вдруг послышался голос, похожий на шелест рассыпающегося в прах пергамента.

— Быстрее надо чесать, — заметил Горан. — Видно, правду говорят про тёмное безумие.

— Ой, да солнце за тучу зашло,

Лютым ветром согнуло кусты.

Это войско, что тёмным-темно,

По команде сомкнуло щиты.

— Господа, мне нужно посетить отхожее место. Простите за столь прозаическое отступление.

— Вот и хорошо, — Горан, не спрашивая, подхватил на руки костлявое тело. — Видишь, сколько-то расчесали, вот и первая здравая мысль появилась.

Пришлось задержаться в замке на несколько дней. Старый слуга варил им скудные похлёбки и разводил в каминах огонь. Горан в один из вечеров сказал, как бы про себя:

— Надо что-то решать со стариком. Жаль его, но и в живых оставлять опасно. Про Ольгерда он знает, про нас знает…

Оньша поднял на него серьёзные глаза. Огонь камина отражался в чёрных зрачках острыми алыми угольками.

Назавтра старик пропал. Горан видел, как Оньша сам ловил курицу и рубил дрова на заднем дворе. Он всегда был понятливым и расторопным, его добрый оруженосец, его единственный друг. В тот же вечер, привычно положив себе на грудь костлявую ладонь, Горан вдруг почувствовал несильный толчок, будто кто-то голодный, но робкий потянул за полу кафтана: «Правда можно? Дозволяешь?» Горан открылся, как только мог, скастовал осторожное и хитрое Убеждение: «Бери, мой друг, мой брат. Я здесь для тебя, моя сила — твоя сила, мне радостно утолять твою жажду. Нет для меня ничего важнее». И темный потянул, очень нерешительно, чуть заметно, но все же потянул. Горан потерялся в чистой и бесхитростной радости отдавать, быть нужным, быть полезным.

А следующим утром Горан снова нашёл свою постель пустой. Но, окинув взглядом полутёмную комнату, он увидел тонкую тень, полупрозрачный силуэт на фоне светлеющего окна. В первый раз его подопечный встал с кровати сам. Обернувшись на шорох движения, Ольгерд проговорил:

— Пора в путь, Высокий. Буря идёт.

========== Глава 11 ==========

Буря застала их уже в долине, на постоялом дворе, безликом и безлюдном. Опустевший замок графа Дамиана они покидали без особой спешки, прихватив с собой скудные припасы, кур и коз, тёплую одежду и оружие, одеяла и меха. Горан запечатлел заклятие Полуденного Зноя на крупный изумруд в перстне, получилось так себе, особых навыков запечатления не было у него. Положил перстень к ногам тёмного как грелку, нагрузил тележку с пенькой целым ворохом овчины и одеял. Отправились в путь под темно-серым небом в день, притихший в ожидании. К вечеру редкие снежинки закружились в воздухе, вересковая пустошь накинула тонкое белое покрывало. Первую ночь провели под открытым небом, забравшись в повозку, в тесноте, да не в обиде. Зато к следующей ночи уже в темноте достигли постоялого двора, когда вьюга наступала им на пятки и бросала в спину ледяные копья. Постоялый двор был пуст, но они взяли одну комнату на троих, не желая разделяться. А за стенами ярилась буря, ломилась в маленькое окно, закрытое слюдяными пластинами, и оттого особенно тепло и уютно было устроиться у жаровни, чтобы снова разбирать спутанные седые пряди.

— Такие длинные, прямо уму непостижно, — пожаловался Оньша. — Только разбираешь, снова запутываются.

— А ты в косицы заплетай, — посоветовал Горан. — Умеешь?

Красотун только усмехнулся.

Непослушная грива Ольгерда медленно, но верно превращалась в водопад мелких серебряных косиц.

С другим дело обстояло хуже. Чаще всего Ольгерд просто сидел, глядя в одну точку, лицо — неподвижная маска. Ни одного движения мысли или души не исходило от него тогда, не угадывалось ни одной, даже самой слабой эмоции. Горану становилось жутко, ведь это даже не щиты. Щиты можно ощутить, почувствовать их сопротивление, проверить на прочность. Темный же был мертвым, поднятым трупом. А в другие дни он вдруг впадал в панику, пытался спрятаться, бежать, умолял о пощаде. Иногда начинал вдруг говорить, сбивчиво и бессмысленно, захлебываясь словами и перебивая себя, и не было смысла в его горячечных речах. Неизменным оставалось лишь одно: когда его касались — не мысленно, руками, — он испытывал приступ такого безумного ужаса, что Горан начал ставить собственные щиты. Ужас Ольгерда ранил, отдаваясь физической болью, ломотой в костях. То, что он чувствовал, не было страхом смерти или боли, оно не объяснялось никакими доводами разума, поражая своей безумной, животной природой. Горан снова и снова пускал в ход Убеждение: «Тебе ничто не грозит, ты под моей защитой, тебе нечего бояться». Никогда ещё ему не приходилось использовать это заклятие так часто. Он усвоил его действительно хорошо, прикасаясь к чужому сознанию, как к кошачьей шерсти, поднявшейся дыбом: мягко, но уверенно. «Я здесь, верь мне. Все будет хорошо». Иногда Ольгерд слушал его, и успокаивался, и даже говорил что-то, имеющее смысл: «Я могу идти сам, благодарю», или «Похлебка слишком горяча, осторожно», или «Я узнаю голос рога: это охота барона Бекка».

Горан хорошо знал местность, ведь не зря ездил здесь с даругом пять лет, да и до войны помотался по Рондане немало. Он выбирал окольные пути, держась подальше от столичного тракта, избегая крупных постоялых дворов и бойких харчевен. В тихих сельских тавернах, где хозяева делили жильё с гостями, внимания на них не обращали, впрочем, Горан не забывал про отвод глаз. В одной такой таверне хозяин предложил уже протопленную баню. Горан с Оньшей с радостью согласились, Ольгерд пребывал в состоянии мертвого безучастия и никак на предложение не откликнулся. В неверном свете раскалённых углей, в занавесе пара Горан принялся отмывать неправдоподобно худое тело Ольгерда, попутно замечая неверно сросшиеся переломы, шрамы старые и сравнительно свежие, следы ожогов, отрубленный мизинец, отрезанный сосок, вырванные ногти… Оньша стоял рядом, очень женским жестом прикрыв ладонью рот.

— Ему нужен лекарь, — посетовал Горан. — Темных врачевателей теперь не найти, но лекарь нужен. Смотри, спина почти зажила, но надо вправить кости. И мне не нравится его кашель. Видишь, рёбра были сломаны слева? Обломки кости могли попасть в легкие. И другое что-то могло случиться, ведь глазу не все видно.

Его прервал тихий, но страстный голос:

— Я ненавижу тебя, светлый. Ненавижу. Почему ты не убил меня? Как ты мог оставить меня им?

— А вот это хорошо, — довольно отозвался Горан, спрятав обиду. Он тут, понимаешь, вызволил тёмного из неволи, носится с ним, как с младенцем, а в благодарность — ненавижу. — Это хорошо, Ольгерд. Ненависть — это хорошее топливо, горит долго, жару даёт много. Не хуже любви, пожалуй.