Да будет тьма (СИ), стр. 22

— Оньша, у нас, кажется, кролик был? Что ты подстрелил утром? Нужно сварить бульон погуще. Старик, показывай, где спальня графа. Мне нужна чистая вода для питья. Баня есть у вас? Нет? Совсем одичали. А как граф моется? Начинай греть воду и таскать в эту самую бадью. Оньша тебе поможет, как бульон наладит. Травы у вас какие-нибудь есть? Подорожник, чабрец, зверобой? Да не знаю я, что я тебе, травник? У него вся спина в клочья разодрана, надо отвару приложить, чтобы раны не загнили.

В графской спальне, похожей на такой же каменный мешок, но с кроватью и двумя окнами-бойницами, осторожно опустил свою ношу на дрянной матрац. Зажег сферу с неярким золотистым светом, согрел сырой воздух Полуденным Зноем. Три одновременных заклятия были его нынешним пределом, Зной пришлось отпустить. Тотчас же в окна потянуло холодом.

Развернул полы плаща, мягко, но решительно отвёл похожие на птичьи лапы руки. Лицо тёмного — обтянутый кожей череп с провалами глазниц — показалось незнакомым. Снова шевельнулась надежда: «А может, все же ошибка вышла? Шесть лет — долгий срок, но чтобы превратиться в это, возможно ли?» Сам себе возразил: «Пустое. Ведь Дамиан говорил про Алвейрна. Ошибки быть не может». Подоспел старик с кружкой воды. Горан приподнял темного, обняв за костлявые плечи, поднёс кружку к потрескавшимся губам, струйка воды потекла по острому подбородку, затерялась в клочковатой серой бороде. Дрогнули губы, потянулись к кружке. Первый глоток, за ним ещё и ещё один. Бессильно откинувшаяся голова, хриплый вздох, чуть слышный шёпот: «Спасибо, матушка…»

Горан намочил найденный на постели кусок полотна, стал стирать следы крови и грязи с запавших щёк, с тонкой шеи, с костлявой груди. Вдруг наткнулся на темный взгляд из-под подрагивающих ресниц, услышал тихое: «Ты?..» И понял, что не может больше находиться рядом с ним, ни одной секунды не может. А тут как раз и Оньша завалился в спальню, шумно таща по полу круглую бадью в сажень обхватом. Торопливо закутал тёмного в плащ и выскочил за дверь. Прислонился лбом к холодной стене, захрипел, завыл, ударил кулаками в камень. В хаосе бесформенных видений, в обрывках проклятий пришла ясная и спокойная мысль: если его тёмный не выживет, придётся умереть и ему. А почему, неважно. Просто придётся, и все. Просто это долг, которого иначе не отдашь, вина, которой не искупишь. Просто эта правда в объяснении не нуждается. Когда немного отпустило, пошел на свет.

Дамиан встретил его торопливой скороговоркой:

— Горан, отпусти меня, ведь я не виноват. Я никому не скажу, Горан, просто исчезну. Пожалуйста, пожалуйста, послушай, мне надо отлить… ведь не заставишь же ты меня…

— Заткнись, — велел Горан, но путы ослабил. Дамиан, пошатываясь, поднялся с кресла, сделал неверный шаг, наткнулся на край стола. — Где твои гартовские браслеты? Давай веди!

Браслеты нашлись в так называемом кабинете, комнате, смежной со спальней хозяина. Дамиан что-то лепетал, но Горан прислушивался к звукам, доносящимся из-за стены: к тихим стонам, плеску воды. Дамиан пытался сопротивляться, но Горан без труда защелкнул тяжелые браслеты на запястьях графа и потащил его прочь, вдоль по коридору, вниз по винтовой лестнице. Лишь у самой двери камеры Дамиан понял, куда и зачем его ведут, заорал, забился, принялся что-то обещать, о чем-то молить. Горан не слушал, втолкнул бывшего товарища в темный провал, захлопнул дверь и наложил на засов именную печать, которую лишь он один мог сломать. Проще было бы убить мерзавца: перерезать горло или остановить сердце. Горан сказал себе, что, возможно, ещё не обо всем спросил у заговорщика, не все секреты выведал, а значит, жизнь Дамиана может ещё быть полезной. Да и не желал он ему легкой смерти. В чёрной камере, без пищи и воды, лишенный магии, он будет умирать долго. Спасти его не сможет никто, и это к лучшему.

Он застал тёмного снова в постели, укутанного в одеяла и меха. Старый слуга выносил ведра грязной воды, Оньша пытался напоить больного бульоном. Горан взял из его рук чашу, кивнул на бадью: помоги, мол. Тёмный послушно пил осторожными мелкими глотками. Горан давал ему отдышаться, пережидал спазмы хриплого кашля и снова подносил чашу к губам. И смотрел, смотрел на страшное, изможденное лицо, выискивая и находя в ужасном облике знакомые черты: тень от густых ресниц, мочку маленького уха, из которой вырвали серьгу, оставив короткий кривой шрам. Что-то горячее теснилось в груди, грозило разорвать и задушить, и Горан вдруг вспомнил, что с похожей свирепой нежностью глядел на дочерей, когда были они совсем маленькими. Погасил сферу. С опозданием вспомнив о наложенных чарах, освободил Дамиана от Пут, теперь уж можно. Прилёг рядом с тёмным, положил его костлявую холодную ладонь на своё средоточие силы, точку, где сходятся рёбра, открылся, приготовившись поделиться. Но вскоре понял, что ничего не получится, ведь сила не монета, другому в карман не подбросишь. Можно только позволить взять, но что делать, если не берут? Осталось только поделиться теплом, поплотнее укрыть одеялом и коснуться ускользающего рассудка мягким Убеждением: «Ты больше не один, ты в безопасности, я о тебе позабочусь».

Осознание того, кто лежит рядом с ним, поднималось душной волной и грозило захлестнуть, лишить рассудка. Пришлось подавить приступ ярости, чтобы не взбеситься диким зверем, не рвать зубами, не выть, кидаясь на стены. Чтобы напомнить себе: этот несчастный в его руках целиком и полностью зависит от его, Горана, выдержки, от его заботы и терпения. А значит, он не имеет права на глупости. Он ничего не скажет ни бывшей магистрессе, ни наставнику. Ольгерд — теперь он будет называть его лишь по имени — только его забота. Никто не коснётся его и не использует в своих целях. Даже если цель эта — через пятьдесят лет возродить Рондану.

Горан проснулся перед рассветом, проснулся в пустой постели. Пропажа нашлась тотчас же: в неярком свете наступающего утра он увидел скорчившееся в углу тело. От мягкого прикосновения к плечу несчастный дёрнулся, как от раскалённого железа, захлебнулся криком, прижался теснее к стене. Горан сбросил с постели ворох шкур и одеял, накрыл дрожащие плечи.

В закопченной кухне застал знакомую идиллию: Оньша сидел за столом, кружка в одной руке, ложка в другой. Из горшка, что стоял перед ним, поднимался густой пар. Горан кивком указал на варево, спросил:

— Что это у тебя?

— Каша, господин, — шмыгнул носом Оньша, будто застигнутый за чем-то постыдным.

— С молоком? — уточнил Горан. — Это хорошо. С мёдом? Как без мёда? Старик! Неси мёд!

Дамианов слуга, со вчерашнего дня как будто ещё усохший, повинился:

— Нету мёда, своих ульев нет, а чужого не купили в этом году.

Горан только головой покачал, осуждая такую убогость. Забрал у Оньши горшок и ложку, понёс в спальню. Расчет оказался верным. Запах съестного заставил изголодавшегося пленника выползти из-под вороха мехов, опасливо потянуться к предложенному угощению. Он походил на зверя, ожидающего удара, готового к побегу при малейшей опасности. «Ольгерд, — напомнил себе Горан, поднося ложку к дрожащим губам. — Это Высокий темный Ольгерд, аристократ голубых кровей. Его лошади пять лет кряду проигрывали Большие скачки, а потом десять лет — выигрывали. Ему принадлежали самый пышный в столице театр и коллекция самых редких магических артефактов, а года за три до войны он построил самую высокую башню в трёх королевствах и предназначил её для наблюдения за сферами небесными. Люди княжеской крови добивались приглашения на его балы и фейерверки. Это Высокий Ольгерд».

Накормленный пленник присмирел, позволил себя одеть и усадить в кресло у камина. Странное оцепенение напало на него. Не мигая, глядел он на огонь. Его лицо застыло в грубой неподвижности безыскусной маски.

Оньша коснулся спутанной седой пряди. Проговорил задумчиво:

— Придётся резать, господин. Налысо обрить.

— Нельзя, — скривился Горан. — Тёмных не стригут. То есть стригут в особых случаях, но это целый ритуал. Иначе можно лишиться не только силы, но и разума. А этот и так, сам видишь. Дитя младенческого недомыслия. Может, и потому, что волосы его так спутаны. У тёмных все не как у людей.