Burning for your touch (ЛП), стр. 115

Эвен дотрагивается до лица Исака, потому что время пришло, потому что Исак начал это. Эвен останавливается, когда его большой палец касается мягкой кожи щеки Исака, гладит её, пока рот Исака не приоткрывается, как это происходит всегда, когда Эвен ласкает его.

Исак закрывает глаза от его прикосновений. Так мило.

Эвен делает это ещё несколько раз, рисует ленивые круги на его левой щеке, пока Исак не опускает голову и не прикасается губами к колену Эвена, оставляя на коже сладкий поцелуй, потрясая Эвена до глубины души и лишая дара речи.

Он поднимает голову, на секунду встречаясь глазами с Эвеном, потом делает это снова — целует его колено так, словно это самая обычная вещь.

— Что это было?

— Утешение, — ровно отвечает Исак.

— Ты меня утешаешь?

— Да.

— Потому что я рассказал тебе свою душещипательную историю?

— Да.

— Тогда мне тоже нужно утешить тебя?

— Меня утешает мысль, что я утешаю тебя.

Эвен выдерживает взгляд Исака, не моргая, чувствуя, как огонь бежит по венам. Ты не можешь говорить мне такое и заявлять, что я ничего для тебя не значу. Эвену хочется кричать.

— Никто раньше не целовал моё колено, — вместо этого говорит он.

— Это не утешило тебя? Было неприятно? — спрашивает Исак серьёзно, словно он действительно не уверен, словно его губы просто прикоснулись к первому же участку кожи, который он смог найти.

— Утешило.

— Правда?

— Иди сюда, — говорит Эвен, не думая, касается его лица, тянет Исака на себя, вероятно причиняя боль в спине.

Но Исак подчиняется. Эвен говорит «иди сюда», и Исак «идёт сюда». Он выпрямляется и перемещает ноги, пока они не оказываются под ним, пока он не стоит на коленях.

— Я здесь, — шепчет Исак. И он такой милый, когда покоряется, когда говорит да, гордый и непокорный даже в подчинении, когда он позволяет себе хотеть и получать желаемое.

Эвен накрывает лицо Исака обеими руками, гладит его щёки, пока тот не закрывает глаза и, приоткрыв губы, не издаёт сладчайший вздох, сжимая руки вокруг запястий Эвена. Словно магниты, словно наручники. Эвен не знает, когда пальцы Исака сомкнулись вокруг его пульса, но внезапно это становится единственным ощущением, которое имеет значение.

— Ты хочешь меня утешить? — шепчет Эвен, гладя большими пальцами его скулы, заставляя Исака снова закрыть глаза, наблюдая, как смыкаются его веки, дрожат ресницы, медленно, слишком медленно.

Связи больше нет. Нет бессмысленного огня, который раньше жил между ними и толкал навстречу друг другу. Эвен чувствует животную страсть, но это не связь. Это просто Эвен. Это его желание и только его.

— Да, хочу, — отвечает Исак тихо и хрипло, его глаза затуманены и зачарованно сфокусированы на губах Эвена.

— Тогда утешь меня вот так, — говорит Эвен, прежде чем сильно сжать его щёки и прикоснуться губами к его рту.

Нежный, невинный, простой поцелуй. Эвен мог бы пойти дальше, он знает, что Исак позволил бы, потому что он сейчас такой, потому что его стены разрушены, и он согласен на всё. Но Эвен этого не делает.

Эвен целует его один раз. И когда он отклоняется назад, глаза Исака закрыты, и он, не таясь, тянется за губами Эвена. Увидев это, Эвен чувствует, как сердце в груди трепещет.

— Можно? — спрашивает он.

— Да.

Эвен целует его снова, на этот раз заставляя Исака открыть рот. Он целует его осторожно, не торопясь, просто посасывая верхнюю губу и гладя по щеке, пытаясь понять, помнит ли Исак, как они целовались в душе целых полчаса.

Кажется, Исак недоволен заданным темпом, потому что он кладёт руки на щёки Эвена и углубляет поцелуй, с облегчением выдыхая тёплый воздух ему в рот.

— Утешить тебя так? — спрашивает Исак, а потом осторожно кусает нижнюю губу Эвена, доводя его до точки кипения.

Эвен резко наклоняется вперёд и свободной рукой обнимает Исака за талию, заставляя его открыть рот и прогнуться. Его мозг охватывает пламенем, когда он слышит стон Исака рядом с ухом.

— Ты помнишь? — спрашивает его Эвен между требовательными поцелуями, потому что Исак не кажется удивлённым. Потому что он не впадает в панику из-за того, что они целуются, сидя в ванне. Он выглядит так, словно ради этого и пришёл сюда.

— Конечно, я помню, — Исак тяжело выдыхает ему в губы.

— Ты позволил мне думать, что не помнишь.

— Это всё в твоей голове. Я не говорил, что забыл, — отвечает Исак и вцепляется пальцами в волосы Эвена, оставляет мокрую дорожку поцелуев на линии подбородка.

— Но ты и не говорил, что помнишь. — Эвен сжимает пальцы в кулак в волосах Исака и притягивает его ближе, целует его глубоко, заставляя стонать вокруг его языка.

— Почему я должен был? — задыхается Исак. — Это не имеет значения.

Эвен отстраняется, по его подбородку течёт слюна. Он зачарован, и возбуждён, и сбит с толку, и полон надежды.

— Тогда что это? Вот это сейчас?

— Это я возвращаю долг, — отвечает Исак, потом наклоняется и снова целует его.

— Какой долг?

— В прошлый раз я напился и стал инициатором поцелуев в душе, и ты исполнил моё желание. Сегодня я исполняю твоё. Мы теперь квиты.

Эвен бы оттолкнул его и ушёл отсюда, если бы не был сейчас так возбуждён.

— Враньё, — рычит он, шаря руками по телу Исака, потом снова целуя его и удивляясь, когда тот практически мгновенно находит языком его язык.

И, возможно, именно эта двойственность так сильно влечёт Эвена к Исаку. Страсть Исака никогда не знает границ, когда он такой, как сейчас — дикий, и свободный, и отчаянный. С его губ продолжают слетать эти глупые слова, он отрицает, и отрицает, и отрицает, но его тело выгибается, поддаётся, плавится и двигается в одном ритме с телом Эвена.

Наверное, огонь в Исаке горит даже ярче, чем в нём, потому что он никогда ни с кем не делал ничего подобного. И Эвен знает, что если бы он был лучше, то притормозил бы с поцелуями, что помог бы Исаку вернуться к реальности, пока его не охватил стыд. Он знает, что если бы он был лучше, то попытался бы понять Исака и поговорить с ним, прежде чем заставить его потерять разум в ванне с горячей водой в четыре часа дня.

Но Исак давит на колени Эвена, пока тот не вытягивает ноги, а затем забирается на него, собираясь усесться сверху.

— Исак…

Исак не слушает. Он взбирается на него, кладёт руки Эвену на плечи, чтобы удержать равновесие, а потом усаживается на него, на него, прижимается самой интимной частью своего тела к постыдной и явно ощутимой твёрдости.

— Исак, прости… — начинает говорить Эвен, не желая, чтобы Исак оскорбился из-за его возбуждения. Но Исак снова целует его, и раскрытые губы Эвена болят от силы поцелуя.

И они целовались раньше, но никогда до этого Исак не сидел на физическом проявлении страсти, которую Эвен испытывает к нему, бесспорно чувствуя его под собой, но не испытывая отвращения.

Эвен не понимает его и, наверное, не поймёт никогда. И он может лишь со стоном закрыть глаза, когда Исак начинает раскачиваться у него на коленях, двигая бёдрами туда-сюда на грани фола, целуя его, обхватив лицо руками, в то время как Эвен извивается под ним.

И всё это становится чересчур. Слишком. Эвен с трудом может дышать, теряясь в движениях их тел. Он не может сдерживаться. Эвен задыхается, обхватывает Исака обеими руками и цепляется за него.

Теперь они не целуются. Лишь трутся друг о друга в воде. Эвен сосёт кожу на шее Исака, целует её, лижет, впивается зубами в эту мягкость, наслаждаясь звуками, слетающими с его губ. И у него наверняка останется синяк. Исаку придётся носить свитер с высоким горлом или шарф.

— Блядь, — стонет Исак ему в ухо. И это так непристойно и так идеально, что Эвен не может сдерживаться. Он подаётся бёдрами вверх, встречая Исака на полпути, чувствуя его так, как никогда раньше, следуя его ритму.

И он на две секунды впадает в панику, когда Исак замирает, боится, что пересёк черту, но Исак целует его в висок, и Эвен повторяет то же движение, делает это снова, и снова, и снова, пока Исак не начинает задыхаться в его руках, подаваясь бёдрами навстречу так, словно ему наплевать, что будет дальше.