Burning for your touch (ЛП), стр. 114

Проблематичным. Пугающим и вызывающим тревогу.

— Я понимаю, — кивает Эвен, принимая объяснение Исака, осознавая, почему он не может ему довериться. Если Исак захочет рассказать, как его мать повлияла на потерю осязания, он расскажет. Эвен не будет на него давить.

— Правда?

— Правда, — говорит Эвен. — Теперь люди предпочитают тратить кучу денег, чтобы рассказывать о своих проблемах незнакомцам, даже не пытаясь довериться кому-то близкому.

— Но это против природы. Ты в курсе? Кант говорил, что у всех людей существует сильное желание раскрывать душу. Он говорил, что это человеческая необходимость.

— Я думаю, что некоторые люди предпочитают держать всё в себе, — пожимает плечами Эвен. — Я не чувствую потребности что-то раскрывать.

— Некоторые поспорили бы с тобой, сказав, что это результат разочарования и негативного опыта, полученного во время предыдущих попыток кому-то довериться. Что, возможно, ты открылся кому-то в рискованной ситуации, и тебе причинили боль, поэтому ты никогда не пытался этого повторить. Так что это всё равно противоестественно.

— Похоже, всё во мне противоестественно, не так ли? — шутит Эвен, но Исак не смеётся.

— Почему ты не говоришь о важных вещах со своими друзьями? — спрашивает он, практически без усилий переводя разговор с себя на Эвена. — Они хорошие друзья, которые тебя не предадут.

— Я не хочу быть обузой.

— Я уверен, что они никогда не будут так тебя воспринимать.

— Мои мысли мрачнее, чем их. Если я расскажу им о своих мыслях, они станут иначе меня воспринимать. Они начнут искать эту темноту во всём, что я говорю или делаю. Они начнут видеть её повсюду. Возможно, я не хочу, чтобы они видели, что происходит в моей голове. Возможно, это в какой-то момент станет обузой для меня.

— Ты говоришь о мраке, но я вижу в тебе только свет.

Исак произносит эти слова с такой лёгкостью, но потом резко вздыхает. Он выглядит так, словно только что заметил, что высказал свои мысли вслух. Он краснеет, отводит глаза, нервно играет пальцами.

Эвен одновременно польщён и потрясён. Он не очень понимает, как продолжать разговор.

Это тот момент, когда они, поговорив о философии и психологии, должны броситься друг к другу? Должен ли Эвен теперь его поцеловать? Хочет ли Исак, чтобы его целовали? Вырабатываются ли в их организмах сейчас полезные химические вещества? Они даже не касаются друг друга.

Исаку, кажется, ужасно неуютно. Эвен не может отвести глаз от ещё одной капли, стекающей по его волосам.

— Можно я помою тебе голову? — ни с того ни с сего спрашивает он.

.

Исак закрывает глаза и урчит, словно котёнок, пока Эвен массирует ему голову. Они по-прежнему сидят лицом друг к другу, и Эвен рад, что у него длинные руки и он может дотянуться до волос Исака. Его ноги по-прежнему раскинуты в стороны, в то время как Исак сидит, притянув колени к груди.

Эвен со всей тщательностью скользит руками по голове Исака. Он не торопится, снова и снова проводит большими и указательными пальцами по тем местам, прикосновение к которым заставляет Исака расслабляться и вздыхать. Он намыливает его волосы шампунем, мягко тянет пряди до тех пор, пока Исак не начинает издавать неприличные звуки подлинного наслаждения, словно больше не может держать их в себе.

Они не разговаривают во время этого кропотливого процесса. Эвен не знает, почему вдруг предложил это, но, кажется, никто из них не жалеет, когда он выдавливает в ладонь новую порцию шампуня и начинает мыть Исаку голову во второй раз.

Исак опирается на него, пока Эвен старательно намыливает его волосы. Исак даже не пытается больше сохранять показное равнодушие, его губы приоткрыты, и он выглядит настолько расслабленным, как никогда до этого.

Он продолжает пребывать в этом состоянии и после того, как Эвен смывает пену, зачарованный, с горящими щеками и по-прежнему закрытыми глазами. Он выглядит таким довольным, таким по-домашнему уютным. Эвен жалеет, что не может прямо сейчас его сфотографировать.

— Я уже дважды помыл тебе голову, — говорит Эвен, когда Исак открывает глаза.

— Ох. Точно, — Исак садится ровнее, отстраняясь от него. — Хм, можно я помою голову тебе?

.

Эвен совершает наивную ошибку и открывает глаза, когда Исак смывает мыло с его волос во второй раз.

Это снова поражает его — невозможная красота Исака. Он не может точно сказать, что именно так сильно притягивает его. Но это что-то здесь, оно скрыто в том, как тонкие черты лица Исака создают то или иное выражение, в том, как он дышит. Может ли нравиться, как человек дышит? Эвен обожает, как Исак дышит.

Разве это безразличие? Эвен думает о словах Эскиля. «Ты слишком сильно его любишь». Это не любовь. Эвен знает. Но что это тогда? Теперь между ними нет связи. Это просто страсть. Забавно, что Эвен пылает от желания к нему.

— Ты в порядке? — шепчет Исак, вероятно, заметив румянец на щеках Эвена, изумление в его глазах. — Может, вода слишком горячая? Можно словить кайф, принимая слишком горячую ванну.

Почему Исак анализирует и находит объяснение всему кроме того, что они делают, что происходит между ними.

— Да, вода. Горячая.

Эвен даёт слабину и позволяет Исаку намылить свои волосы и заскользить пальцами по голове в третий раз. Он разрешает ему использовать кондиционер матери. Он останавливает его, лишь когда Исак пытается дотянуться до телефона, который принёс с собой в ванную, чтобы сфотографировать Эвена с покрытым пеной ирокезом, который сотворил из его отросших волос.

Исак смеётся, и этот звук отдаётся у Эвена внутри. Он не может не засмеяться тоже.

Они заканчивают мыть друг другу голову и откидываются назад. Что теперь? Они получили достаточно серотонина и допамина? Что конкретно планировал Исак, когда пришёл сюда? Должны ли они теперь обниматься в воде? Что теперь?

Исак смотрит на него. Он такой очаровательный. Слишком очаровательный. Он всегда был таким симпатичным? Возможно, Исак прав. Возможно, пара было достаточно, чтобы Эвен словил кайф.

— Ты скучаешь по отцу? — спрашивает вдруг Исак, и вопрос вышибает воздух из лёгких Эвена. Ох уж этот Исак и его методы.

— Да, — честно отвечает он.

— Даже несмотря на то, что ты его ненавидишь?

— Даже несмотря на то, что я его ненавижу.

Исак и его методы. Эвен буквально три слова сказал Исаку об отце, но этого оказалось достаточно, чтобы тот воссоздал полную картину.

— Я чувствую то же самое к маме, — говорит Исак.

Он по-прежнему скучает по своей матери, даже после всего, что она с ним сделала. Эвен отдаёт ему часть себя, и Исак отдаёт часть себя в ответ. Они делают комплименты личностям друг друга.

Эвен прижимает колено к бедру Исака в воде. Это глупый жест, но ему кажется, что он несёт утешение. Исак впитывает в себя все прикосновения, неважно, намеренные они или случайные. Он ценит даже самые глупые из них. Эвен надеется, Исак знает, что это прикосновение намеренное.

— Не думаю, что мой отец стал бы заморачиваться и пытаться меня удержать, если бы я захотел получить эмансипацию.

Вообще-то это не секрет, но Эвен никогда не произносил это вслух, никогда не позволял своим чувствам к отцу вырываться за пределы своей головы.

И это такое клише, но то, как отец никогда по-настоящему не любил его, во многом стало определять Эвена. Возможно, именно поэтому он так неловко и отчаянно жаждет привязанности.

Эвен задыхается, когда чувствует руку Исака на своем колене, ощущает, как он гладит его кожу большим пальцем, видит в зелёных глазах доброту, понимание и мягкость.

Он — мечта, этот холодный мальчик. Его взгляд как лёд, но в его сердце — жаркий огонь.

Это обезоруживает Эвена — знание, что Исак прикасается к нему по собственной воле. Больше нет невероятной физической связи, толкающей их друг к другу, нет жажды, нет магнитного притяжения, заставляющего Исака дотрагиваться до него. Нет. Исак касается его, потому что это его выбор. Потому что он полагает, что Эвену это нравится, что ему это необходимо, что он жаждет этого.