Сапфир и золото (СИ), стр. 184

— Завтра же к русалкам! — решили они на общем совете.

Нидхёгг ничего на это не сказал, но ночью, когда все спали, прокрался в башню, вытащил Лучесвета из кровати, завернул его в волчью шкуру и утащил в Волчебор. Пора брать дело в свои руки! Ведь ответ же напрашивается сам собой: если от всех вместе взятых нет никакой пользы, значит, надо лечить народными драконьими средствами! А они пусть ищут каких-то там русалок, арргх их знает, что это такое.

Дракон притащил Лучесвета в сокровищницу, разрыл золото, положил туда юношу (прямо в волчьей шкуре) и зарыл его по самую шею, сосредоточенно прихлопывая ладонями, как дети утрамбовывают кучку песка, чтобы не разваливался куличик. Золото любые недуги вылечит, в этом Нидхёгг нисколько не сомневался, а если и не вылечит, то хотя бы жар собьёт. А когда Лучесвет на секунду пришёл в себя, Нидхёгг напоил его ядом, смешанным с собственной кровью. Откуда в его драконью голову пришло это знание — он не имел ни малейшего представления, но драконьи инстинкты подсказывали, что нужно сделать именно так. И всякий раз, как к юноше возвращалось сознание, а случалось это раз или два в сутки, Огден поил его изобретённым снадобьем. Вреда, кажется, это Лучесвету никакого не причиняло. Оставалось только дождаться, когда на пользу пойдёт.

Драконьи инстинкты Нидхёгга не подвели. Жар вскоре спал: золото вытянуло хворь из хрупкого человеческого тела, — но в сознание Лучесвет толком не приходил, не считая кратких вспышек, которыми Огден пользовался, чтобы напоить его.

Нидхёгг не отходил от Лучесвета ни на шаг. Он сидел и ждал. Он не ел, не пил и даже не помышлял о том, чтобы полететь охотиться. Он порядком исхудал, если сравнивать то, чем он стал, с ним прежним, но драконья мощь никуда не делась. Пожалуй, в своём отчаянье он стал ещё сильнее, чем раньше.

В его сознании произошёл значительный перелом, пока он сидел там, в темноте логова, освещая сокровищницу лишь собственными глазами. Нидхёгг не хотел ни тюленей, ни медведей, ни лишней толики золота в сокровищницу. Он хотел Лучесвета. Только бы Лучесвет был рядом с ним. Всегда. И это «всегда» подразумевало вообще всегда: вот как он, Нидхёгг, всегда был и всегда будет, вот так же и Лучесвет должен, и арргх на то, что он из людей.

Пожалуй, подсказавшие ему напоить юношу ядом с кровью драконьи инстинкты впервые проснулись в Огдене в полной мере именно сейчас. Он был дитя этой земли, проживший тысячелетия интуитивно: если хотел есть — летел и охотился на медведей, если хотел спать — прятался в логово, если находил золото — тащил его к себе в сокровищницу, — как было заложено в него природой и драконьей породой. Но встреча с людьми, а вернее, с Мальхорном и Лучесветом, выгрызла в драконе неведомые до сих пор грани его существа — или сущности.

Нет, не про Огдена будет сказано, он нисколько не очеловечился. Он не золотой дракон, который носится со своими людьми и пылинки с них сдувает. Нидхёгг в любой момент мог бы свернуть любому из волчеборцев шею, если бы захотел и было бы за что. Просто не хотел, вот и всё.

И Лучесвету, когда тот очнётся, он задаст хорошую трёпку, непременно задаст! Больше не станет в рот всякую дрянь тащить — вот какую он ему трёпку задаст!

— Арргх! — сказал Огден и, насупившись, потрогал Лучесвету лоб, чтобы проверить, не вернулся ли жар. Нет, не вернулся.

Отшелестела листьями осень, намела снегов зима, весна прожурчала ручьями, потянуло цветочным ароматом лета, а Нидхёгг всё из логова и носа не казал! Волчеборцы даже нескольких смельчаков выслали на разведку: уж не помер ли дракон? Огден их почуял, но из пещеры не вышел, рявкнул только, чтобы не испытывали судьбу, тогда отстали. Дракон добавил, впрочем, что если им зерно на посев нужно, то они могут прийти и взять, первый проход налево и не путать с первым направо, где его сокровищница, — но волчеборцы заходить в драконье логово не рискнули: и впрямь, нечего судьбу испытывать!

К разгару лета, как раз в день солнцестояния, Лучесвет очнулся от беспамятства и, разумеется, ровным счётом ничего не увидел вокруг: Нидхёгг как раз задремал и глаза закрыл, а значит, в логове стояла кромешная тьма. Воспоминания о случившемся у юноши были довольно смутные, как это всегда бывает с людьми после долгой болезни или сна, и первой мыслью было, что он, должно быть, умер, поэтому так и темно вокруг. Лучесвет не знал, куда люди отправляются после смерти, но свято верил, что там должно быть непременно темно: их ведь зарывают в землю. То, что он не мог пошевелиться (ведь дракон его в золото зарыл!), лишь подтверждало его мысли. Он умер, и его закопали в землю. Правда, непонятно, почему он до сих пор дышит и почему воздух пахнет не могильной сыростью земли, а звериной шерстью. Лучесвет не сдержался и чихнул, послышался звон, точно осыпалось что-то металлическое, а потом гулкое эхо. Тотчас же в темноте загорелись два белых огонька, совсем рядом с ним!

— Огден? — обрадовался Лучесвет, который сразу же понял, что это глаза дракона. А если это глаза дракона, то, значит, он не умер, а всего лишь находится в драконьем логове. Правда, почему-то темно и пошевелиться не может, но от сердца у юноши тут же отлегло: раз уж дракон здесь, то всё в порядке!

Белые огоньки переместились ещё ближе, опять послышался звон осыпающегося металла.

— Очнулся? — с долей свирепости спросил Нидхёгг.

— Где я? — спросил Лучесвет, пытаясь вытянуть шею в направлении белых огоньков. — Мы в твоём логове, Огден? А что так темно?

Белые огоньки подались в сторону, в темноте что-то плюхнуло — безошибочно узнавался плевок дракона, — загорелась плошка с медвежьим жиром, неровные отсветы огня разбежались в разные стороны, кромсая темноту, и Лучесвет понял, что находится в сокровищнице. Зарытый по самую шею в золото.

— Зачем ты меня в золото зарыл, Огден? — поразился юноша, ещё не замечая, как изменился Нидхёгг внешне. Медвежья шкура скрывала худобу мужчины, а слабый свет мешал разглядеть лицо.

— А кто тебя просил жрать всякую гадость? — сварливо сказал Нидхёгг.

Лучесвет смутился, припомнив, что под шумок стащил и съел мясо хрустального полоза. А вот что было дальше — он уже припомнить не смог, как ни старался.

— Я что же, занемог? — осторожно спросил он.

— «Занемог»? — ядовито переспросил Огден. — Скажи лучше, не помер едва, арргх тебя побери!

Лучесвет смутился ещё больше и стал соображать. Вероятно, он отравился или разболелся, а Нидхёгг его… лечил. Зарыв в золото по самую шею.

— Ты бы меня вырыл, а? — попросил юноша, делая безуспешную попытку пошевелиться.

— Пей, — велел дракон, подталкивая к его губам бурдюк.

— Что это? — закашлялся Лучесвет. Вкус питья казался знакомым, но юноша не мог понять, откуда. Он-то не знал, что каждый день пил драконью кровь с ядом, пока был в полузабытьи. На вкус было как жидкий огонь.

— Лекарство, — сварливее прежнего ответил Нидхёгг и заставил Лучесвета выпить всё, что оставалось в бурдюке.

— Так зачем ты меня в золото зарыл? — спросил Лучесвет, допив.

— У тебя жар был, — ответил Огден и, подумав, стал неспешно разрывать золото вокруг юноши. — Когда жар — первым делом в золото зарыться надо, все это знают.

— Все драконы? — уточнил Лучесвет. — Но я-то не дракон.

— Дракон или не дракон, а помогло, — отрезал Нидхёгг и сверкнул глазами на юношу. — Выдрать бы тебя, чтобы неповадно было доставлять драконам беспокойство!

Золото, осыпаясь под его пальцами, звенело. Лучесвет почувствовал, что, кажется, способен пошевелить плечами. Дышать стало легче. Он набрал в грудь воздуха, грудная клетка поднялась, ничем не сдавленная.

— И долго ты меня тут держал? — спросил Лучесвет, надышавшись вволю.

Огден несколько раз клацнул зубами, размышляя. Ему казалось, что он просидел в темноте целую тысячу лет, хотя прошёл-то всего неполный год. О настоящем течении времени он мог судить только по запахам снаружи: прелая сырость означала прошедшую осень, колючая свежесть — зиму, невнятное что-то — весну, а цветочный запах — пришедшее лето.