Сапфир и золото (СИ), стр. 141

Через секунду он вообще лишился дара речи, потому что Эмбервинг с торжествующим видом извлёк из сена… дракончика, к макушке которого прилип осколок яичной скорлупы. Размером тот был с ягнёнка, и не оставалось сомнений, что он — копия золотого дракона, за одним исключением: дракончик был разноглазый; правый его глаз плавился янтарём, рассеченным надвое тонкой стрелкой зрачка, а левый сиял сапфировым цветом, и зрачок был сферической формы. Впрочем, не совсем точная копия: янтарная чешуя слегка отливала золотом, в котором угадывались узоры, похожие на побеги эльфийского цветка, но заметить их можно было, лишь приглядевшись. Зубов у дракончика не было, так что, когда он вторично тяпнул Эмбера за палец, большого вреда это упомянутому пальцу не причинило.

— Это… это дракон? — с трудом выговорил менестрель.

Эмбер несколько озадачился его потрясённому виду и вообще реакции. Для него само собой разумеющимся было, что из яйца вылупился дракончик, он этого ждал, потому что, когда увидел яйцо, то понял, что Алистер был прав: эльфийский цветок преобразился в то, чего он более всего желал. Не считая менестреля. И не просто какой-то там дракончик вылупился! Одного взгляда хватало, чтобы понять: это их совместное «творение». Дракона переполняли чувства.

— Конечно дракон, — восторженно ответил Эмбервинг, — кто же ещё?

— А… хм… — невнятно отозвался юноша, не отрывая глаз от дракончика. Он казался не то разочарованным, не то растерянным, — в общем, однозначно вёл себя странно.

— Что такое? — нахмурился Эмбервинг.

— Да нет, просто я… — Менестрель тряхнул головой и засмеялся.

Дракончик, услышав его смех, начал вырываться из рук мужчины, беспрестанно мусоля его палец челюстями.

— Дай его сюда, — сказал Голденхарт.

— Он может тебя укусить, — предупредил Дракон, пытаясь высвободить палец.

— Ну и что? Зубов-то у него всё равно нет.

Странное дело: оказавшись на коленях менестреля, дракончик тут же успокоился, свернулся клубком, как сворачивается кошка на хозяйских коленях, и прикрыл глаза, вприщур поглядывая на Эмбервинга и издавая короткие, ворчащие звуки, похожие на неумелое карканье. Говорить он, разумеется, ещё не умел. Голденхарт осторожно убрал прилипшую скорлупу и травинки, повёл бровями и перевёл взгляд на Эмбервинга:

— И что нам теперь с ним делать?

— То есть? — изумился Дракон.

— Это… он или она?

— Хм… нужно подождать, когда превратится в человека, тогда узнаем, — неуверенно ответил Эмбервинг.

— И когда?

— Не знаю.

— А чем его кормить будем?

— Хм… не знаю.

Эмбервинг понял, что беспокойство юноши передаётся и ему самому. Хёггель не в счёт, потому что попал в Серую Башню уже «подращенным». Только что вылупившийся дракончик — совсем другое дело!

Дракончик, как оказалось, совсем не против хлеба с молоком. Правда, есть он толком не умел, и менестрелю пришлось его кормить с ложки: он накрошил хлеба в молоко, чтобы размяк, и ложку за ложкой запихивал в рот дракончику. Тот шамкал челюстями, пускал из ноздрей молочные пузыри, но с грехом пополам проглатывал тюрьку.

На Эмбервинга дракончик поглядывал настороженно и чуть что — норовил спрятаться за менестреля.

— Кажется, не очень-то я ему нравлюсь, — заметил Дракон не без огорчения.

Менестрель засмеялся:

— Думаю, он просто чувствует, что ты дракон. С Хёггелем поначалу точно так же было, помнишь?

Эмбервинг издал неопределённое мычание. Любой другой дракон, несомненно, тоже держался бы настороже, но это ведь вовсе не какой-то там «любой другой дракон». Это — как странно, как завораживающе звучит! — его собственное дитя.

— Может, попробовать драконьи чары? — подумав, предложил Голденхарт. — Может, он поймёт их лучше, чем слова?

Эмбер пожал плечами и протянул руку к дракончику, чтобы «попробовать» упомянутые чары. Кисть его покрылась янтарной чешуей, заискрилась. Менестрель бы сам с удовольствием подставил голову, чтобы почувствовать тепло его ладони, но вместо этого лишь крепче сжал дракончика, который так и норовил вырваться из его рук и спрятаться, скажем, за трон или под виноградное ложе. Он отчего-то полюбил эту комнату и непременно оказывался в ней, стоило только отвернуться и выпустить его из вида.

Эмбервинг тогда сказал со вздохом: «Ну что ж, пусть тронная будет его комнатой». Правда, пришлось прорубить в стене окно и совсем сдвинуть трон в угол.

Когда рука Дракона потянулась к дракончику, тот съёжился и как будто даже уменьшился в размерах, но Эмбервинг всё-таки до него дотронулся. В драконьи чары он постарался вложить всю гамму чувств, что испытывал. Чары или не чары, но сработало: бояться его дракончик перестал. Впрочем, к менестрелю он всё равно льнул больше.

— Знаешь, — неохотно признался Дракон, — а я, пожалуй, ревную.

— Кого к кому? — уточнил Голденхарт, удивлённо выгибая бровь.

Эмбер засмеялся и не ответил.

Как бы то ни было, с появлением дракончика жизнь в Серой Башне встала с ног на голову. Он был шустрый и, без преувеличений, мог оказаться в десяти местах одновременно. Ему всё было интересно, до всего было дело. Крылья у него ещё были маленькие, подлетать он не мог, но карабкаться выучился отменно, так что Дракону не раз приходилось его снимать с подоконников или со стола, куда тот взбирался, подгоняемый любопытством. Оставить его нельзя было ни на минуту!

— Вот точно на цепь посажу! — сердито пригрозил Дракон, когда дракончик чуть не свалился в колодец.

— Он просто любознательный, — вступился менестрель, и дракончик привычно юркнул ему под ноги, как всегда делал, когда Эмбервинг начинал на него ругаться.

— Если бы ты его за хвост не поймал, он бы ухнул в колодец, — ещё сердитее возразил Эмбервинг, — и утонул.

Действительно, Голденхарт подоспел вовремя и поймал падающего дракончика за хвост. Как же тот заверещал! Но уж было не до церемоний, юноша вытянул его из колодца и плюхнулся возле, с трудом переводя дыхание. Как же он перепугался! Сердце у него так и выскакивало.

А хуже всего, что дракончик не различал день и ночь, так что поспать им толком не удавалось, чего уж говорить обо всём прочем! Он мог и в полночь отправиться на поиски приключений, привлечённый, скажем, мерцанием светлячком или трескотней ночных кузнечиков. Запирать дверь не было смысла: дракончик благополучно выбирался через окно или каким-то невероятным образом протискивался под дверь, хотя щель там была такая узкая, что и мышь с трудом бы проскользнула.

А к концу третьей недели дракончик вообще умудрился потеряться. Дважды. Эмбервинга чуть удар не хватил, когда он обнаружил, что дракончик бесследно исчез. О Голденхарте и говорить нечего.

В первый раз дракончик удрал в деревню, привлечённый незнакомыми, но манящими запахами, и Эмбер его скоро отыскал — драконьим чутьём. В деревне переполошились, конечно, когда появилось бесцеремонное сияющее золотом существо и принялось гоняться за деревенскими собаками и детишками, что помельче, но не составило труда догадаться, кто это и откуда взялся, особенно когда в деревню примчался Дракон, бледный и всполошенный, и утащил дракончика обратно в башню. «А, так в башне прибавление», — подумали деревенские и устроили по этому поводу пирушку в трактире, наперебой обсуждая столь знаменательное событие.

Во второй раз дракончик затерялся в лабиринте под башней. Эмбервинг тут же отправился его искать, но вернулся один. Голденхарт схватился за сердце.

— Идём, покажу кое-что, — улыбаясь, сказал Дракон и повёл менестреля за собой в лабиринт.

Дракончик каким-то невероятным образом добрался до сокровищницы и теперь с довольным видом рылся в куче золота, виляя хвостом и вскидывая крыльями.

— Драконьи инстинкты, — едва ли не пыжась от гордости, объявил Эмбервинг. — Почуял золото и отыскал сокровищницу. Сам! Когда ему только три недели!

Менестрель выдохнул с облегчением, но заметил: