Где мимозы объясняются в любви (СИ), стр. 9

За эти дни план Шаффхаузена по восстановлению телесного и душевного здоровья молодого виконта успешно реализовывался всем персоналом клиники. Строгий наказ лечащего врача соблюдать в отношении юноши определенные правила поведения и не кидаться его разубеждать в бессмысленности его бытия делал свое дело — Эрнест исправно посещал все положенные процедуры, хорошо ел и упоенно занимался любимым делом, проводя в часовне время между обедом и ужином и иногда утренние часы после процедур. Дважды за восемь дней Шаффхаузен лично проводил с ним сеансы релаксации, приучая юношу к мягкому трансовому погружению и проводя недирективные интервенции. Судя по тому, что сопротивления это у пациента не вызывало, вскоре станет возможно и более глубокое погружение с переходом из транса в гипнотическое состояние.

Получив от ординатора утвердительный, но какой-то смущенный ответ, Шаффхаузен пошел вместе с ним к дальнему крылу клиники, из которого можно было пройти к часовне.

Войдя под своды, еще недавно бывшие белыми или кое-где покрытыми старыми фресками, доктор сперва решил, что на часовню ночью совершили налет нечистые силы — ядовитые и резкие цвета, ломаные линии каких-то кубических абстракций в стиле модного Пикассо, жившего тут неподалеку, в Валлорисе, куски тел, перетекающие в кирпичные стены или разрывающие сами себя, откровенные гомоэротические сцены, от которых покраснели бы даже авторы греческих вазонов, и в центре, над алтарной частью, где надлежало быть лишь одной фигуре Христа — искаженное мукой агонии нагое тело молодого человека с кровавой раной в области сердца и эрегированным фаллосом…

Эстет в его душе вздрогнул от ужаса, верующий — истово перекрестился, но врач, исследующий глубины раненых душ, пришел в полный восторг!

— Превосходно! Просто превосходно! — проговорил Шаффхаузен, повнимательнее приглядевшись к некоторым фрагментам этой вакхической наскальной росписи.

— Как? Вы находите это все превосходным? — пролепетал пораженный реакцией своего патрона ординатор — Но… позвольте… мне кажется, епископ не разделит вашего восторга…

— Не беспокойтесь, я с ним все сам улажу, да так, что он уйдет довольным, полагая, что самолично спас несчастного грешника от Ада. — небрежно отмахнулся Шаффхаузен. Он хорошо изучил нрав местного епископа, и понимал, чем можно польстить ему, дабы гордыня этого пастыря была полностью довольна — А где, собственно, наш живописец-абстракционист?

— Принимает ванны, как вы и приказывали… — несколько успокоенный ответом доктора, доложил Дюваль.

— Превосходно! Как закончит, пригласите его сюда и сообщите мне, я бы хотел кое-что уточнить у него.

Комментарий к Глава 3. Медицинский эксперимент

1 exeat - выходи (лат)

2 Сартр и Камю - философы, идеологи экзистенциализма, осмыслявшие евангельские истины с атеистических позиций, и говорившие об общей абсурдности человеческого существования

3 депривационная камера - специальная камера, наполненная соляным раствором, полностью снимающим за счет своей плотности ощущение веса человеческого тела, погруженного в него. Полная сенсорно-двигательная изоляция обеспечивается за счет того, что в эту камеру не проникают никакие звуки, запахи и свет.

4 sine qua non (лат) необходимое условие; букв. «то, без чего невозможно»

========== Глава 4. Мать-кукушка ==========

Эрнест только успел выбраться из ванны и накинуть черное кимоно — этот костюм, доставленный по его просьбе с виллы отца, вот уже несколько дней был неизменной униформой молодого человека — когда в двери заглянул Дюваль.

Ординатор всегда был корректен и вежлив, но Верней кожей чувствовал отношение людей и знал, насколько он неприятен этому молодому лощеному доктору. Еще бы — трудно было найти два столь же несхожих характера, столь же различных психологических типа.

Где у Жана Дюваля были округлые поверхности и мягкие тона, там у Эрнеста были острые углы и яркие краски. Насколько Верней был взбалмошен и резок, настолько Дюваль выдержан и спокоен. Один был «левак» и радикал, другой — консерватор, жаждущий уважения и буржуазного благополучия.

— Месье виконт, — вежливо проговорил Дюваль. — Доктор Шаффхаузен просит вас незамедлительно придти к нему… эээ… то есть, в часовню, которую вы рас… расписывали. Он хочет… кое-что уточнить.

— Месье Дюваль, — не менее вежливо ответил молодой человек. — Вы помните, о чем мы с вами говорили несколько дней назад? Не называйте меня каждый раз виконтом, и мне не придется каждый раз посылать вас в жопу. К доктору я и так собирался, благодарю.

Он прошел мимо Жана, тот брезгливо посторонился, но почему-то сделал более глубокий вдох, как будто хотел различить на коже Эрнеста ноту одеколона. От самого доктора пахло лекарствами и накрахмаленной сорочкой — скучный аромат.

Пройдя уже привычным маршрутом по длинному коридору, Эрнест отворил тяжелую, окованную бронзой дверь и вошел под своды часовни. Доктор действительно был здесь — бродил вдоль стены и с немалы интересом вглядывался в изображения, нанесенные рукой Вернея.

— Доброе утро, мэтр. Я к вашим услугам.

— Доброе утро, месье. — обернувшись, приветствовал его Шаффхаузен — Я смотрю, вы открыли новую страницу в религиозной живописи. И вашими учителями были Сезанн, Брака, Пикассо, Дали… Но, поскольку я не так хорошо разбираюсь в абстрактном искусстве, мне нужна ваша помощь. Расскажите, что вас вдохновило на вот этот образ? — он указал на черно-красные пересеченные линии, за которыми угадывалась какая-то фигура. — Я чувствую, что в этом много, очень много злости…

Эрнест прислонился к стене и усмехнулся. Как часто ему доводилось слышать подобное от посетителей выставок и художественных салонов:

«А что вы хотели этим сказать? Нет, я понимаю, что вы так видите… Но почему вы нарисовали эту линию здесь, а ту — вон там?»

— Объясняет ли осень, почему выбирает свои краски? Что вдохновляет ветер, когда он дует? Почему время движется вперед, а не назад? Идите за цветом, доктор. Не смотрите на картину линейно, выйдите за рамки предложенного. И вы узнаете все, что захотите.

— Хм… знаете, Эрнест, если бы я хотел больше узнать о своих впечатлениях от нарисованного вами, я бы последовал вашей рекомендации. Но мы, психиатры, народ скучный, предпочитаем задать вопрос, когда хотим получить ответ… — Шаффхаузен снова вернулся к созерцанию расписанных стен. — Мне интересно, что вас вдохновляло на создание этих работ. Что вы чувствуете, когда смотрите на них теперь?

— Вы меня не слушаете, доктор, — с досадой сказал Эрнест, скрестил на груди руки и упрямо вскинул голову. — Я же сказал вам: пойдите за цветом — и вы узнаете все, что хотите. Картина гораздо лучше расскажет вам о том, что вызвало ее рождение, чем это может сделать мой язык…

Он вгляделся в невозмутимое лицо Шаффхаузена и добавил:

— Что я чувствую? Ну примерно то же самое, что ваша церковь обещает грешникам в аду… Боль, отчаяние, смятение. Страх и трепет. И полное отсутствие смирения.

— Хорошо, это уже лучше, чем ничего. — кивнул Эмиль. Ему не так важно было проникнуть в творческий замысел, как получить от самого пациента ассоциативный ряд, ведущий в глубины его бессознательного. — Боль… отчаяние… трепет… и… эротическое возбуждение? — он указал на две безликие фигуры, от нагих тел которых веяло страстью.

— Или это танец Нарцисса? Как вы назвали бы эту картину, будь она отдельно от остального?

Эрнест поморщился.

— Доктор, это особенность всех психиатров — сводить каждое движение души своих пациентов к желанию ебли? Ну, будь по-вашему. Вас интересует, возбуждаюсь ли я, когда рисую? Да, возбуждаюсь. Но лишь потому, что любой акт творения в высшей степени эротичен. Первое касание кисти сравнимо с целомудренным поцелуем, но если все происходит правильно, душа погружается в экстаз, который и не снился святой Терезе.

Он подошел к изображению, которым заинтересовался Шаффхаузен, и провел ладонью по крайней фигуре.