Где мимозы объясняются в любви (СИ), стр. 7

Пауза была долгой, очень долгой. Наконец, Эрнест справился с собой и, не отрывая взгляда от окна, проговорил тихо и устало:

— Основная проблема, доктор, в том, что я трус. Ничтожный трус. Будь у меня хоть капля истинного мужества, я бы давно уже последовал за… за ним. У отца не было бы повода тратиться на меня и подвергать всем этим унизительным процедурам, которые только длят мою агонию. А она и без того ужасна, поверьте.

— Истинное мужество в том, чтобы жить, месье, жить даже после утраты. В смерти доблести мало, но ваше желание смерти понятно — так вы надеетесь прекратить свои душевные муки. Увы, мы ничего не знаем о том, прервутся ли они или нет вместе с окончанием физического бытия. Религия учит нас тому, что смерть — не конец и душа самоубийцы будет страдать и после смерти, как страдала при жизни. Медицина же может констатировать лишь то, что труп ничего не чувствует, но ничего не говорит о том, куда из него уходит сознание и чувства, и что происходит с ними дальше. Я занимаюсь изучением души, и мне известны другие способы прекращения страданий, не сопряженные с безвозвратным лишением себя жизни и тех ее возможностей, о которых вы бы никогда не узнали, удайся вам ваша последняя попытка. Наверное, ваш друг тоже выбрал бы пожить еще, будь у него такая возможность… — последнюю фразу Шаффхаузен сказал наудачу, граф де Сен-Бриз практически ничего не рассказал ему про обстоятельства смерти любовника своего сына. Но что-то подсказывало доктору, что там был вовсе не суицид.

Помолчав, он тихо и мягко спросил:

— Как его звали?

Голова Эрнеста поникла, губы искривились в сардонической усмешке.

— Где вы набрались этих банальностей, доктор? Право, мне странно слышать от вас подобные речи. Полагаете, мне всего этого не твердят с утра до вечера, на разные лады? Я учился в католической школе и даже ходил к причастию. Но давно не верю в религиозную лабуду — Маркс трижды прав, сравнивая религию с опиумом. Да и с чего вы взяли, что моя цель в прекращении страданий?

Он провел рукой по шее, как будто проталкивая комок, и снова стал смотреть за окно. Так ему было легче облекать мысли в слова.

— Вы считаете меня извращенцем, я знаю. Думаете, дело в том, что мне и ему нравилось трахаться в жопу? Почему-то первое, что приходит в голову добропорядочным господам, когда они видят двоих мужчин вместе — это жопа. На самом деле мы с Сезаром были друзьями. У меня никогда не было такого друга… и уже не будет. Мы поклялись не расставаться никогда, ни в жизни, ни в смерти. И я всего лишь хочу исполнить свое обещание.

Шаффхаузен занес в рубрику своей памяти под табличкой «Эрнест Верней» еще несколько строк сведений о нем и его отношениях с жизнью.

«Убежденный марксист и антиклерикал, что ж, лишнее подтверждение, что мы тут имеем дело с травмой несправедливости и эдиповым комплексом большого размера… Да, и еще, нужно прояснить, что там с его матерью, похоже, он и ею заброшен оказался».

Выслушав его представления о мнении добропорядочных господ про гомосексуалистов, он отметил так же, что тема анальной фиксации у пациента отсутствует, а вот дружеские клятвы явно указывали на эмоциональную пустоту, которую юноша пытался заполнить с помощью своего друга-мужчины.

— Ну, это обещание вы всегда успеете исполнить. Здесь, в этом бренном мире, если вы помните библейские предания, на вечную жизнь обречен только один человек. Умрете в свой черед — и выполните обещание. А пока вы живы, ваш друг с вами, в вашей памяти — и вы вроде как не расстаетесь с ним. Марксистский материализм, кажется, учит именно такой форме обретения бессмертия — в памяти живых? Надеюсь, что в ваше посмертное желание быть с ним физическая близость уже не входит. — добавил он с ноткой иронии.

— У вас весьма вульгарное представление и о марксизме, и о материализме, — отмахнулся Эрнест. — Но я не расположен сейчас читать вам лекции о диалектике. И точно так же я не вижу смысла обсуждать с вами свои мотивы… Скажу только, что библейские истины воспринимаю исключительно в преломлении идей Сартра и Камю. Не уверен, что вы их читали — для этого у вас слишком самодовольный вид — поэтому поясню… Эти философы говорят о том, что мы живем в мире абсурда, бессмысленном и беспощадном, и главный вопрос, который каждый решает для себя — стоит ли жизнь того, чтобы прожить ее до естественного предела. Назовите же мне хоть одну вескую причину, по которой я должен выбрать жизнь? Она и раньше не имела особого смысла, а теперь еще лишена для меня красок и радости, всего того, что дает нам любовь и дружба…

Он снова помолчал, поскольку удерживать слезы, закипающие в груди, становилось все труднее.

— К чему длить то, что рано или поздно придет к концу, и удлинять разлуку на двадцать-тридцать лет? Если посмертие существует, мы снова встретимся. Если же нет — я никогда об этом не узнаю… И у меня к вам есть предложение, доктор. «Боже, помоги моему неверию!» — говорил апостол, а я скажу — «Доктор, помогите моему малодушию!» Позвольте мне умереть, здесь это совсем не трудно сделать. Вы знаете дозировку… Помогите мне, и я оставлю вашей клинике все, чем владею. Это не миллионы моего отца, конечно, но довольно неплохие деньги.

Эмиль помолчал, усваивая новую порцию информации о своем пациенте. Ему вспомнился давний случай со сходным стремлением человека покончить со своим бессмысленным бытием. Тогда доктор был еще не так опытен, не читал Камю и Сартра, и пытался переубедить пациента, рисуя ему радужные картины жизни, восторгавшие его самого. Все было тщетно, пациент угас у него на глазах, его нежелание жить оказалось сильнее всяких медицинских ухищрений…

После того случая, он проштудировал всю доступную литературу по экзистенциальному отчаянию, сам впал в него на какое-то время, но исцелился простой идеей, что раз уж он живет, почему бы не продолжить этот процесс в качестве увлекательного эксперимента? Идея ему помогла выйти за рамки кризисного мышления, ну, а дальше жизнь взяла свое, и экзистенциальный кризис с его пропастью безнадежности оказался позади.

«Что ж, у него в любом случае два пути — идти со мной в жизнь или же сопротивляться и сползать в смерть. Проявим согласие с этими двумя выборами.»

Когда юноша попросил доктора о помощи в прекращении его страданий, первым побуждением было возразить ему в резкой форме, но Шаффхаузен себя удержал от этого. Убеждать человека, который рвется умереть в том, что это так же бессмысленно, как идеи Сартра об абсурдности бытия, не входило в его планы. Да и отец юноши не будет возражать против такого исхода, если альтернативой станет растительное состояние сына.

— Знаете, Эрнест, у меня тоже нет желания втягиваться в беседы об экзистенциальной философии. Я уже пережил этот период и, как видите, по размышлении выбрал жизнь. И не жалею. Но ваш выбор еще впереди, поэтому я готов предоставить вам помощь в репетиции смерти. Вы так рветесь туда, словно там вас ждет что-то принципиально иное, чем здесь. Что ж, я готов вам показать, соответствуют ли ваши ожидания действительности. Если в результате вы все еще будете желать смерти, я обещаю серьезно подумать над вашим предложением.

Эрнест повернулся к Шаффхаузену, и в глазах его впервые мелькнула искра подлинного интереса.

— Вы своеобразный доктор. Скорее всего, вы хотите каким-то образом провести меня, но почему бы в порядке эксперимента… — по губам юноши снова скользнула ироническая усмешка — не сделать вид, что я вам верю? Объяснитесь. Что вы подразумеваете под репетицией смерти? Кому, клиническую смерть? Но я там уже был. Самого пребывания в этих двух состояниях я не помню, но вход и выход были мучительными… Именно эти мучения меня и пугают, именно их я и хотел бы избежать. Если уж решаться на переход, то совершать его до конца, без возможности отступления.

По спине его пробежал холодок, как будто он уже ощутил прикосновение поверхности прозекторского стола, но он продолжал прямо смотреть на доктора, и говорил твердо.

— Осталось только удостовериться, верно ли я понял суть вашего предложения?