Где мимозы объясняются в любви (СИ), стр. 34

5 каталепсия - патологически длительное сохранение приданной позы; обычно наблюдается при кататонической форме шизофрении, но может быть свойственно и истерическим личностям.

6 факт. В повседневной жизни Марэ отличался крайней застенчивостью, по этой причине никогда не любил светские тусовки. В общении же был чрезвычайно прост и тактичен.

7 Юнг начал преподавать в университете Цюриха в 1933 году.

8 Галахад - рыцарь Круглого Стола из цикла легенд про короля Артура. Марэ сыграл его в пьесе Кокто “Круглый стол”. Сам Кокто называл Марэ “Галахад Непорочный”

9 фанатичные паладины выкалывали себе глаза после созерцания Гроба Господня

10 Серж Айяла - цыган, приемный сын Марэ, которого он усыновил вскоре после расставания с Жоржем Райхом (примерно в 1961 году).

11 к Причастию принято подходить натощак от слова “совсем”.

12 цитата из “Рюи Блаза”, где Марэ сыграл главного героя

13 Дормель (Dormel) - сильное седативное средство

========== Глава 11. “Прощайте, мой принц…” ==========

Дюваль рассеянно перебирал медицинские карточки, бегло просматривал истории болезни, сортируя, исправляя, раскладывая блокноты и папки по ящикам и полкам… Эта работа архивариуса, монотонная и нудная, как ноябрьский дождь, в другое время могла бы казаться ему унизительным наказанием. Но сейчас он был даже рад возможности побыть наедине со своими мыслями, и то, чем механически занимались руки, помогало сосредоточиться.

Шаффхаузен повел себя совсем не так, как ожидал Дюваль. Он не смотрел на него с гадливым отвращением, как отец, однажды заставший его с порнографическим журналом, и не устроил грубого разноса, как непременно поступил бы на его месте профессор Шварценгольд, известный своими крайне правыми и пуританскими взглядами… О, в клинике Шварценгольда Дюваль после всего случившегося не пробыл бы и часа, его вышвырнули бы вон с позором и хорошо еще, если бы вдогонку не обвинили в подлоге, мошенничестве или насилии.

Но зато теперь Жан мог без страха и даже без особого стыда взглянуть на то, что старательно вытеснял, прятал не только от других — от самого себя, загонял в самые дальние уголки сознания, но что было с ним… сколько? Наверное, с самого рождения.

…Мальчик в детском бассейне, в большом отеле в Ницце, где он отдыхал вместе с родителями. Высокий и тонкий, смуглый, как цыганенок, с огромными лиловыми глазами и невероятной нежной улыбкой… Их дружба, когда они целыми днями носились по пляжу, плескались в бассейне, хохоча и поднимая тучи брызг, перебрасывание мячом через сетку, которое для Жана было лишь поводом любоваться грацией Мигеля (да, так его звали, маленького испанчика), его прыжками, его голым животом… Их волнующие беседы по вечерам, в саду, когда повсюду бродили влюбленные парочки, и аллеи были полны томных вздохов и поцелуев — и внезапное прикосновение губ Мигеля к его щеке. Прикосновение, вызвавшее в нем такой взрыв чувства, что он убежал прочь. Горькие слезы, отчаяние, когда Веласкесы уехали, и, наконец, лихорадка, не покидавшая его целых две недели.

…Статуя Париса, случайно увиденная во время урока рисования в музее… Юный атлет, обнаженный, в одних только сандалиях и шкуре леопарда, перекинутой через плечо, с длинными сильными ногами и слегка приподнятым фаллосом — видение, не раз будоражившее его сны.

…Романы Томаса Манна, «Сатирикон» Петрония, «Пир» Платона, проглоченные залпом, приоткрывшие Жану глаза на природу его чувств к юношам, и сформировавшие первый жадный интерес к тайнам человеческой души, к психике и к психологии…

И, наконец, Жан Жене — извращенный, немыслимый, страшный и возбуждающий «Кэрэль», с порнографическими иллюстрациями самого Кокто — книга, которую он прочел за один вечер, дрожа, плача, мастурбируя и мучительно кончая, и сгорая от стыда и отвращения к самому себе… Книга, которую он хотел сжечь, но не смог, и просто спрятал дома, в своем книжном шкафу, за Библией, трудами Фрейда и Юнга и справочником по судебной психиатрии…

«Что, если бы отец нашел ее случайно? Ужас, кошмар!»

Но расстаться с Кэрэлем он так и не смог… Пожалуй, Кэрэль стал его первым тайным и единственным любовником — до того, как он впервые увидел виконта де Сен-Бриза. Или Эрнеста Вернея. Увидел… и пропал.

Он прошел все круги Ада, наблюдая за ним не как за пациентом, но как за объектом тайного и от того еще более мучительного вожделения. Полтора года, что Эрнест провел в клинике -сначала безвыездно, потом короткими сессиями по две-три недели — были для Дюваля настоящими днями Содома и Гоморры. Он ожидал серного дождя… но огонь с небес так и не пролился. Проливались лишь слезы стыда и отчаянной безнадежности, каждый раз, как он наедине с собой проливал семя, думая — о ужас, о стыд! — уже не о книжном персонаже, не о киногерое, а о вполне реальном извращенце… с такой потрясающе нежной кожей, такими тонкими пальцами и длинными ресницами над этими его проклятыми — бесовскими, да, бесовскими глазами…

Когда Эрнест покинул клинику, Дюваль долго не засыпал без валиума, и только месяца через три окончательно пришел в себя. И со всей страстью отдался работе.

«Ну что за нелегкая опять принесла тебя сюда, Эрнест?.. И зачем Шаффхаузен… ааааа… но ведь он и понятия не имел, что один только твой взгляд выворачивает мои мозги наизнанку!»

Он поймал себя на том, что давно уже держит в руках одну и ту же кожаную папку, и нежно гладит ее, как если бы она была мужским плечом.

— Доктор Дюваль… Извините… Патрон просит вас к себе.

— Да, мадам Пикар, хорошо. Я сейчас иду.

Он шел, не чуя под собой ног, и сердце на каждом шаге выстукивало одно-единственное имя… Страха не было. Нет, больше не было страха. Но стыд все еще сжигал Дюваля, перемешиваясь с безумным счастьем.

Шаффхаузен ознакомился с отчетом Дюваля и попросил дежурную сестру пригласить его на еще одну беседу. Теперь уже по поводу пациента. Когда Дюваль появился на пороге его кабинета, тщательно отмытого от утренней рвоты месье Эрнеста, он выглядел все таким же пристыженным школьником, которого учитель застал за непристойным занятием и отложил наказание до вечера.

— Жан, — обратился он к нему неформально, чтобы тот немного расслабился и сумел ответить на его вопросы касательно лечения пациента — присядьте, пожалуйста. Я прочитал ваш отчет и хочу кое-что уточнить в схеме лечения. Скажите, на основании каких показателей, вы выбрали препарат Дормель и назначили его в двойной суточной дозе вашему подопечному? Он проявлял истерические реакции? Был нервно перевозбужден? Отмечалось повышенное давление? Я не нашел этих данных в ваших записях…

Вопрос удивил Дюваля — заданный совершенно нейтральным тоном, он, казалось, не таил в себе никакого подвоха, и вовсе не был связан с пикантным происшествием накануне…

Но инстинкт подсказал ему, что не все так просто. Шаффхаузен постепенно подбирался к главной теме, и, судя по тому, как щурились его глаза за стеклами очков, ничего хорошего Жана не ожидало. Удав Каа просто попросил бандерлога подойти поближе…

Эта неожиданная ассоциация заставила Дюваля усмехнуться. Что ж, бандерлоги не устояли перед искушением -похитить красивого длинноволосого мальчика, чтобы поиграть с ним, они похитили его у волков, у могучего медведя и грациозной пантеры, похитили, чтобы за свою шалость заплатить жизнью…

Но жалели ли бандерлоги о своей шалости? О, едва ли. Маугли стоил того, чтобы за удовольствие прижать его к себе, коснуться его волос, пойти на обед к старому удаву.

Жан поднял голову и уверенно, спокойно ответил:

— Пациент жаловался на плохой сон и постоянные кошмары. Истерических реакций он не проявлял, однако был чрезвычайно напряжен, напряжен настолько, что я опасался эпилептического припадка или даже вхождения в эпилептический статус… Тесты и энцефалограмма подтвердили, что такая угроза существовала.

— Хм… — многозначительно уронил Шаффхаузен. — Мне помнится, что при угрозе эпилепсии Дормель не назначается, поскольку есть риск, что лекарство сработает как возбудитель вегетатики. А назначают фенобарбитал или фенитоин (1)… Мне странно, что вы запамятовали о такой особенности этого… препарата. А что там с ЭЭГ? Что показывает — склонность к абсансам или парциальным приступам (2)? Или вообще эпилептиформную энцефалопатию (3)? И как вы могли определить это только лишь по тестам и ЭЭГ, скажите на милость? Вы открыли новый метод экспресс-диагностики эпилептического статуса до, собственно, припадка? — тут доктор позволил себе иронически вскинуть брови и устремил на Дюваля вопрошающий взгляд поверх своих круглых очков, которыми он пользовался только для чтения.