Где мимозы объясняются в любви (СИ), стр. 33

Выпалив эту тираду, молодой человек немного взял себя в руки, и сказал уже спокойнее:

— Я и сам не знаю, чего хочу, месье. Думал, что знаю, когда приехал. Но теперь… я уже ни в чем не уверен. Кроме того, что вся эта история для меня не закончена.

Шаффхаузен нахмурился. Эрнест Верней не был знаком с положениями этического кодекса — и это его извиняло, как ребенка, который не ведает, что творит. Но Дюваль-то знал, чем рискует — и все же не удержался! Он мог бы придти к нему, своему руководителю, едва осознал свое влечение, но нет, предпочел отдаться этому, да еще где — в городе! В публичном месте!

— Да, доктор Дюваль хороший врач, и это одна из тех причин, по которым я еще не указал ему на дверь. И еще раз постараюсь вам объяснить — дело не в том, что вы — мужчина. Будь он с девушкой и поддайся искушению, я точно так же отстранил бы его от работы с пациентами по крайней мере, на то время, которое потребует внутреннее разбирательство. Тем самым я не наказываю, а спасаю его, его врачебную репутацию и, возможно, карьеру. И то, что вы мне сообщили, поможет мне найти для доктора смягчающие его вину обстоятельства. Но забудьте о том, чтобы хоть где-то письменно или устно помянуть об этом, месье Верней! Вы не знаете журналистскую братию — они же живого места от нас не оставят, извратят все в лучшем виде! И никакими судами не отмыться будет!

Шаффхаузен перевел дыхание, которое зачастило вопреки его желанию оставаться спокойным.

— Считайте, что вы уже и так помогли доктору Дювалю своим рассказом. Давайте теперь вместе решим, чем я могу быть полезен вам? Без ответа на этот вопрос мне трудно будет определить, какое лечение и какая реабилитация вам нужны. Что теперь, после того, как вы решили продолжить жить, причиняет вам страдание?

— Мне жизнь причиняет страдания… — глухо ответил Эрнест. — Я не страдаю лишь, когда забываю… Забываю, что женщина, которую я любил, и которой доверился, кому отдавал все, что было у меня, с кем собирался связать жизнь — что она носит ребенка, зачатого от моего отца. От моего отца! Месье Шаффхаузен, я был бы рад успокоиться, отринуть все это, начать с чистого листа. Но не могу. Не могу. У меня эта душевная картина все время перед глазами — ребенка ведь ей в живот не сирокко надуло, верно? Там побывал член месье де Сен-Бриза. И не только побывал, но и, так сказать, отметился…

Он хотел еще что-то сказать, но вдруг схватился за горло, и его мучительно стошнило на дорогой ковер. Эрнест согнулся на стуле и помотал головой, даже не попросив прощения:

— Я ненавижу этого ребенка. Моего… братца или сестрицу. Я ненавижу отца. Ненавижу Лидию, это ужасно, но я хочу… хочу, чтобы она умерла! — последнюю фразу он точно выплюнул, вместе с новым приступом рвоты.

Доктор вынул из стола бумажные салфетки и подал их Эрнесту, потом налил еще воды в стакан. Пустая рвота состояла из желчи, и по кабинету поплыл ее специфический запах.

— Давайте перейдем в вашу палату, месье Верней, пока здесь уберут. — предложил Шаффхаузен. Его многострадальный пол и не такое видывал, но вести консультацию оставаясь нейтральным в таких условиях было затруднительно.

Пока он вызывал уборщика, пока они вдвоем спускались вниз и шли по коридорам, Эмиль размышлял. Ненависть к отцу и к его ребенку, и к женщине, которая предпочла зачать от отца, обманув доверие сына, в этом сплетались сразу несколько мифов, но Эдип сквозил с силой торнадо… Странное дело — ему казалось, что за прошлый период лечения они его уже прорабатывали, но вот новая ситуация — и новый виток эдипальной травмы… Да еще вкупе с предательством женщины…

«Дать ему выразить его чувства… он хорошо осознает их, но выразить не в состоянии без саморазрушения и разрушения окружающих… пусть же рушит то, что можно.» — решил доктор.

— Скажите, а вы смогли бы ради излечения исполнить одну мою просьбу? Даже если она вам покажется странной? — спросил Шаффхаузен Вернея, когда они уже были у дверей его палаты.

— Конечно, доктор. Охотно выполню любую вашу просьбу — если, конечно, она окажется мне по силам. К тому же я ваш должник… — немного смущенно усмехнулся Эрнест.

И, пытаясь вернуть себе прежнюю уверенность, аффектировано добавил:

— Приказывайте, халиф. Даже если вам потребуется птичье молоко, постараюсь что-нибудь выдоить у ваших павлинов!

— Вот павлинов оставьте, пожалуйста, в покое, иначе они своими воплями не дадут вам же спать. — усмехнулся Шаффхаузен. Эрнест бодрился, но его бравада была наносной, как горстка песка, закинутая приливной волной на пирс. И Эмиль смел ее одним решительным жестом:

— Вы нарисуете портреты отца и вашей беременной невесты. Нарисуете с точным портретным сходством, а не в манере Дали или Пикассо. И это будет первая часть вашей терапии.

Если бы Шаффхаузен приказал ему раздеться догола, надеть на шею клубок змей, взобраться на крышу и простоять три дня без еды и питья, Эрнест был бы испуган и растерян меньше, чем при этом предложении взяться за кисть.

К горлу снова подкатила тошнота, все внутри сжалось в болезненном спазме, и молодой человек уже готов был молить о пощаде… но по глазам доктора увидел, что только понапрасну потратит время.

Шаффхаузен явно не был настроен на сюсюканье и, как обычно, предпочитал радикальные хирургические методы… Гнойный нарыв надлежало иссечь — ну, а то, что иссекать придется по живому и кровоточащему сердцу, не следовало принимать во внимание.

Верней оперся о стену, ощутив, как позорно у него задрожали колени. Сейчас он чувствовал себя, да и выглядел не лучше, чем Жан Дюваль в полицейском участке. Но гордость потомка несгибаемых вандейцев пришла на помощь. Эрнест поднял голову:

— Чтобы вы знали, месье, никто лучше Дали и Пикассо не умеет писать портреты. Они добиваются поразительного сходства с оригиналом, обнажая самую душу модели… Вы думаете, они экспериментируют с цветом и формой, потому что не умеют писать, как Леонардо, Рафаэль или Веласкес? Умеют, уверяю вас… И гении Возрождения гордились бы ими, достойнейшими… Но видно, вы из тех слепцов, которые смотрят на палец, когда палец указывает на небо.

Эта небольшая лекция о современном искусстве помогла ему восстановить контроль, и он кротко сказал:

— Хорошо, доктор. Я напишу… напишу их. В самой что ни на есть академической манере. Могу ли я работать в оранжерее? Мне там будет удобнее всего. Свет хорошо падает и долго не уходит.

— Можете. — кивнул доктор, оставив лекцию о кубистах и сюрреалистах без комментариев. — Скажите медбрату, что вам нужно предоставить для работы — краски, холст, мольберт, кисти — и можете приступать с того момента, как все это будет вам предоставлено. Да… если вдруг испытаете желание рисовать в манере Пикассо и выразить через абстракции свои переживания, я не буду возражать. Так же, как не стану против, если вы в какой-то момент измените кисти и краскам и обратитесь к скульптуре, в оранжерее есть глина для керамики, можете ее использовать. А пока можете вместе с медбратом сходить туда ближе к вечеру и подготовить все к работе. Но предупреждаю, днем в оранжерее очень жарко, несмотря на открытые фрамуги.

Попутно, пока Шаффхаузен рассуждал вслух о возможностях его пациента, он бегло взглянул на коробку с лекарством, которое выписал ему Дюваль. Сверху, на крышке было написано название препарата и дозировка с периодичностью приема.

«Дормель, по одному миллиграмму за раз, два раза в сутки? (13) Хм… Дюваль здорово подстраховался, но ему не помогло… Вот она, великая сила искусства, снимаю шляпу, месье Марэ!»

Комментарий к Глава 10. Прекрасен как Солнце

1 популярная техника для миниатюрных портретов, передает точное сходство с моделью.

2 Вольф Мессинг - знаменитый гипнотизер, ясновидец и телепат. По легенде, предсказал Гитлеру его судьбу в случае нападения на СССР, а Сталину - дату его смерти

3 намек на обстоятельства жизни Марэ.

4 у французов очень своеобразные СВ для ночных переездов - или четыре сидячих места напротив, или с тремя полками, две верхних и одна нижняя. Если билет double - задвигается одна верхняя полка, если single - остается только нижняя полка, а верхние задвигаются обе.