Где мимозы объясняются в любви (СИ), стр. 31

Он прервал рассказ и, опустив глаза, спросил:

— Доктор… как вы считаете… Это могло быть галлюцинацией? Когда я сейчас рассказывал вам, мне казалось, что я рассказываю сон или делюсь фантазией. Но нет, это было… правда было. Но может быть, только у меня в голове?

Шаффхаузен вспомнил любопытный факт — если каталептика трясти, кричать ему в ухо, пытаться как-то активно вернуть к жизни, то он только глубже погрузится в свое состояние. Но мягкое касание и тихий голос или шепот мгновенно способны расслабить напряженные мышцы и вернуть телу подвижность… То, что сделал Марэ, вполне укладывалось в этот способ вывести человека из ступора. Смех, последовавший следом, был обоюдной разрядкой напряжения, что позволило им познакомиться и вступить в диалог.

Вопрос Эрнеста, тем не менее, прозвучал вполне серьезно, он все еще сомневался в том, что это было в реальности. Эмиль в ответ решил поведать о том, как произошла его первая встреча с Юнгом.

— Когда я был примерно в вашем возрасте и учился в университете в Цюрихе, нашему старшему курсу выпала большая удача попасть на слушание первых лекций Карла Густава Юнга (7), этого знаменитого психоаналитика. Чтобы вам было понятно, Юнг для студента-психиатра — все равно, что Марэ для зрителя. Божество. Тем паче, что и лекции у него в то время были посвящены божественным архетипам, интереснейшей и новой теме. Я ужасно волновался, боясь не попасть к нему на лекцию, аудитория была маленькой, а желающих — целый поток. И тогда я пришел заранее, караулить его у дверей. И вот вижу — идет какой-то мужчина, среднего роста, усатый, в круглых очках, с кожаным потрепанным портфелем, в обычном сером костюме. Видит меня, мнущегося у дверей, и спрашивает, здесь ли аудитория такая-то? А я не могу ответить, потому что узнаю его и точно так же, как вы, теряю дар речи. И мне точно так же кажется, что я заснул и мне все это снится. А Юнг посмотрел на меня пристально и говорит — «Юноша, вы здесь всю ночь меня поджидали, а теперь решили поспать? Лучше бы вы поступили наоборот. Я плохо реагирую на храп в аудитории» и похлопал меня по руке. Это магическим образом исцелило мою немоту, и я засмеялся и… проснулся. А Юнг никуда не исчез. Так вот, я полагаю, что вы спали и видели сон наяву. И Марэ тоже спал и видел, что с ним в купе едет какой-то странный юноша по имени Эрнест Верней. А после вы уже решили объединить ваши сны и снились друг другу до самого Бордо.

— Так вот что произошло на самом деле. Мне очень нравится ваша версия.

Эрнест хмыкнул и посмотрел на Шаффхаузена с тем большим уважением, что высказанная доктором мысль точно отразила его впечатления и переживания:

— Знаете, месье… Я полагаю, что и вы для своих студентов — такая же глыба, как Юнг для вас. Будь я ученым, как Дюваль, я бы преклонялся перед вами, как он преклоняется… но я всего лишь посредственный художник и нескладный человек. И в самом деле не понимаю, за что судьба дарит мне такие подарки.

Он вздохнул и снова потер виски руками:

— Вот только в любви я всегда проигрываю… Но стоит ли жизнь того шума, который вокруг нее поднимают, если тебе не из-за кого умереть? Да, простите, я снова отвлекся. Дальше…

Кофе. Сигареты. Еще кофе. Коньяк. Разговор ни о чем — обычная дорожная болтовня. Долгие паузы. Сердце, выбивающее барабанную дробь, каждый вдох вызывает резкую боль в стесненной груди.

— Я не мог сказать ему ровно ничего путного, на вопросы отвечал невпопад, краснел и, наверное, произодил впечатление полного придурка. Но я пожирал его взглядом, просто не сводил с него глаз, я похищал, я воровал его красоту, я впитывал исходившее от него тепло, вдыхал его запах, я дышал в унисон с ним — и… оооо, я был счастлив! Я знал, что скоро умру, что мне осталось немногим более суток, все во мне сжималось от ужаса при этой мысли, и ненависть подпирала горло, когда я думал о Лидии и ее ребенке — ребенке, зачатом от того, кого я называл отцом — но когда я смотрел на Жана, я думал, что все это не имеет никакого значения… И как же мне повезло, что перед смертью я удостоился увидеть Галахада (8)- после такого прекрасного зрелища следовало бы выколоть себе глаза, как крестоносцу (9), но я полагал, что смерть и так скоро лишит меня зрения… И последним образом, который всплывет в моем сознании, будет не лживая улыбка Лидии, не ее беременный живот — губы Эрнеста судорожно искривились — …а большие лучистые глаза, невероятные его глаза, и мягкая, спокойная улыбка, полная доброты и участия.

Эмиль смотрел на него тем ненавязчивым взглядом, которым часто пользовался при работе с пациентами — не пристальным, который вызывал ассоциацию с рентгеном, а короткими такими сессиями контакта глаза в глаза, после чего его взгляд находил или более дальнюю точку за спиной пациента, или перемещался на предметы на столе или детали одежды собеседника. Так достигался наибольший комфорт в общении. И, благодаря такой технике, от Шаффхаузена не ускользали мелкие мышечные движения, вздохи, перемены в мимике или вегетативные реакции кожных покровов — все эти незначительные сигналы тела, являвшиеся лучшими маркерами происходящего с душой человека.

Вот и теперь он смотрел на Эрнеста и видел, что он волнуется, вспоминает, а не фантазирует, чувствует стесненность за грудиной, но не врет ни в одном слове. В том числе и о своих чувствах к отцу и бывшей невесте с их общим ребенком… От такого действительно впору кончать с собой, но встреча с Марэ очень глубоко затронула душу художника и, видимо, что-то в ней пробудила-таки к жизни. Но что?

— Значит, пока вы с ним общались, мысль о смерти вас не покидала? Как же вышло так, что вы передумали? Вы рассказали ему свою историю и он сказал вам нечто, что переменило ваше намерение?

— Все началось с того, что он спросил меня — куда я, собственно, еду? И пояснил, что я больше похож на преступника, бежавшего из-под ареста, чем на студента, который решил провести несколько дней у моря. «Но даже если вы в самом деле сбежали от властей, или, того хуже, из-под венца, — улыбнулся он. — Не бойтесь: я вас не выдам. Я знаю, что такое иметь проблемы с властями… Или с родственниками.» Тут, вероятно, на моем лице отразилось все, что я испытал при подобной догадке, так что он счел нужным пояснить: «Я знаю, что до ужаса бестактен, и заранее прошу прощения, если лезу не в свое дело. Но, Эрнест, у меня такое впечатление, что вы постоянно сдерживаете слезы. Вы так молоды… У меня сын вашего возраста (10), он немного похож на вас, столь же обаятелен. И нередко попадает в передряги. Не могу ли я чем-нибудь помочь вам, как помог бы собственному сыну?»

Эрнест прерывисто вздохнул, горло его сдавил нервный спазм, на глазах выступили слезы. Заново переживая встречу с Марэ в своем воображении, и дойдя до столь волнующего момента в повествовании, он не мог произнести ни слова.

«Не знал, что у Марэ есть сын, от кого бы?» — несколько отстраненно удивился доктор и налил в стакан воды, чтобы Эрнест смог запить свое волнение и продолжить беседу.

Покопавшись в памяти, он припомнил, что в 1963 году у Марэ был юбилей, ему исполнилось пятьдесят лет, стало быть, актер только на один год моложе его самого. А месье де Сен-Бриз младше еще где-то на три-четыре года…

«Занятное трио «отцов» получается. Но молодому человеку пора бы уже определиться с тем, кто его настоящий папа, а кто — заместители…»

Пока его собеседник собирался с силами, преодолевая желание разрыдаться, Эмиль старался не смотреть на него, чтобы не смущать еще больше. Вместо этого, он спокойно проговорил, как бы между делом:

— Знаете, есть такое интересное наблюдение, что человеку чаще всего удается раскрыть душу не врачу и не родным, а случайному попутчику в поезде. Короткая встреча, неизбежное расставание, а между ними — возможны любые откровенные разговоры. Именно потому, что попутчики друг друга практически не знают. Даже если один из них — бог…

Эрнест коротко кивнул, вряд ли как следует вникнув в смысл сказанного. Он все еще находился в купе ночного поезда на Биарриц, и внове переживал всю гамму ярчайших и болезненных чувств, связанных с необыкновенной встречей — и еще более необыкновенным участием и вниманием бога к нему, простому смертному грешнику…