Где мимозы объясняются в любви (СИ), стр. 30

Вернувшись в кресло, Эмиль тоже решил закурить, хотя обычно ритуал курения сопутствовал другим его занятиям, не связанным с консультированием. Хотя насчет Эрнеста он выступал уже в роли священника, принимающего исповедание…

Тут как раз подоспел кофе.

— Может быть, еще что-нибудь? — спросил Шаффхаузен, прежде чем отпустить сестру с пустым подносом.

— Ключи от рая, — усмехнулся Эрнест. — И бессрочный абонемент в «Лидо», хотя едва ли это вам что-нибудь говорит. (3) Но поскольку ключи проглочены драконом, а бессрочные абонементы разобрали счастливые сомнамбулы, достаточно кофе и сигарет.

Закурив, он постарался сосредоточиться, но события того памятного дня — точнее, вечера и ночи, — напоминали сейчас рассыпавшуюся мозаику калейдоскопа, и собрать их в единый узор никак не удавалось. И речь его не текла так же связно и гладко, как во время беседы с доктором в саду.

— Простите, если буду путаться и перескакивать с одного на другое — это не потому, что я хочу солгать или что-то утаить… Врать я умею гораздо лучше, чем рассказывать о некоторых вещах. Или, может, все дело в том, что я заснул как убитый, едва присел на нижнюю полку (4). Иногда мне кажется, что все случившееся и было сном… Или что я до сих пор сплю…

Он задумчиво отпил кофе, чертыхнулся, обжегшись, и едва не уронил чашку.

— Первый раз я очнулся от того, что ко мне подошли проверить билет, а заодно попросили документы — сами понимаете, выглядел я хреново. Потом я снова заснул, и крайне удивился, когда какой-то мужик стал трясти меня за плечо, и, делая страшные глаза, предлагать перейти в другое купе, и, даже, по-моему, в другой вагон… Дескать, у них случилась какая-то страшная накладка, и мне продали место, зарезервированное для какой-то там делегации. Сами понимаете, как весело мне все это было услышать — с учетом цели моей собственной поездки — и конечно, я послал его нахуй. Он встал в позу и начал что-то мне доказывать, грозить полицией и еще какими-то карами небесными, но внезапно заткнулся. И я услышал очень приятный голос, говоривший:

«Пожалуйста, месье, не беспокойте молодого человека. По-видимому, он очень сильно устал и нуждается в отдыхе. Я не собираюсь спать.»

Этот мудак в форме опять что-то залопотал, видно, очень уж был настроен меня вышвырнуть подальше, но мой любезный сосед — я его не видел, потому что лежал лицом вниз и вообще плохо соображал, что происходит — возразил:

«Ничего страшного. Он мне ничем не помешает, надеюсь, что и я ему тоже. Пожалуйста, принесите вечерние газеты».

Казалось бы, полная ерунда, месье Шаффхаузен. Но память — странный механизм, и я запомнил совершенно отчетливо каждое слово.

Доктор глотнул обжигающий кофе, с удовольствием закурил и представил себе мизансцену их встречи, действительно — случайной до судьбоносности.

«Вот так с богами и бывает — появляются ровно тогда, когда кто-то желает убраться из жизни. Но отчего же тогда не все самоубийцы так удачливы, как Эрнест Верней? Наверное, их боги проходят мимо, равнодушные к немому крику души… Что же заставило этого бога снизойти до страданий смертного?» — иногда у него включался внутренний диалог, но в основном Эмиль старался сохранять свое сознание и память чистыми от собственных идей, чтобы ничего не упустить. И даже сожаление о том, что ему не была известна давняя влюбленность Эрнеста в Марэ, попритихло, на время припертое к задворкам рассудка азартом исследователя. Он, как врач, еще наверстает свое, и да, Дюваль ему в этом поможет…

— То есть, вы уже довольно долго ехали в купе, и Марэ сел на поезд где-нибудь в Пуату? — задал он уточняющий нейтральный вопрос, в сущности только для того, чтобы подчеркнуть, что слушает своего собеседника с неослабным вниманием.

Эрнест пожал плечами:

— Я не знаю, доктор. Я же говорю — меня срубило тут же, как только я прислонился головой к валику. Но скорее всего, он зашел где-то на промежуточной станции, недалеко от Мийи или Рамбуйе, когда мы еще только выехали из Парижа.

Он закрыл глаза, обращаясь к памяти тела, снова погружаясь в пережитое там и тогда — цвета, звуки, запахи, прикосновения — и отчетливо понял, что там и тогда время для него действительно остановилось, как однажды остановилось солнце для Иисуса Навина. Да и в самом деле — где могла случиться подобная встреча, как не в зоне Безвременья, где условности и границы, выдуманные людьми для оправдания своей трусости, утрачивают всякое значение?

— Помню, сперва он спросил, можно ли ему присесть рядом, чтобы не взбираться наверх, потом — не помешает ли мне табачный дым. Потом он куда-то вышел, а когда вернулся… и снова сел… я решил все-таки повернуться и посмотреть на него. Вот тогда, месье, я в самом деле подумал, что у меня галлюцинации.

Доктор напряг воображение и представил себе, что испытал бы он на месте Эрнеста, окажись ему в подобной ситуации встретиться с кем-то из своих богов, к примеру, с воскресшим Фрейдом? Да, пожалуй, ему бы тоже подумалось, что он галлюцинирует…

— И вы даже ущипнули себя, чтобы проверить, что не спите? — спросил он.

— Ущипнул? Да я даже пошевелиться не мог… — вздохнул Эрнест. — Просто распахнул глаза и смотрел на него, как помешанный, не чувствуя ни рук, ни ног. Он сидел на краешке полки, чуть подавшись вперед, и читал газету. На нем была белая рубашка с черным галстуком и серые брюки. Пиджак висел на вешалке с другой стороны купе. А на столике стояли пепельница и кофейная чашка. От него пахло… вы едва ли поймете меня сейчас… моим детством. Морем и водой холодных озер, вересковой пустошью и горьким медом, комнатой отца и его наглаженной рубашкой, тайными мечтами и вечерним солнцем, садящимся за холмы. Он был… прекрасен. Это слово ничего не выражает, оно вообще не передает, что я увидел и что почувствовал! Погодите!

Эрнест взял со стола Шаффхаузена первую попавшуюся папку, выдернул из нее лист бумаги, ухватил карандаш и сделал быстрый набросок.

— Вот как-то так я увидел его… Ощутил всем своим существом. И упал на дно пропасти. Меня всего свело, и казалось, что я навсегда потерял голос — не смог бы заговорить, даже если бы на меня пистолет направили.

Шаффхаузен взял рисунок — там, на фоне готического окна, за которым простирался холмистый пейзаж, стоял человек, в чертах которого без труда угадывался Жан Марэ, профиль его, обращенный вправо, был четким, и взгляд устремлен куда-то вдаль. Королевская осанка, рука, уверенно лежащая на подоконнике, поза, выражение лица — все это, переданное быстрым наброском, сообщало образу человека некий ореол, если не бога, то героя, титана, могучего атлета, способного держать на руках небесный свод…

«Отчего же он оцепенел так, словно узрел голову медузы-Горгоны?..» — спросил себя Эмиль, невольно залюбовавшись технически безупречным рисунком.

— Наверное, он удивился вашей внезапной каталепсии (5) и первый заговорил с вами, так? — предположил психотерапевт, чтобы как-то вывести Эрнеста из нового ступора, в который тот впал, пока рисунок находился в руках у Шаффхаузена.

— Да нет, не удивился… Я ведь далеко не первый, кто смотрел на него, разинув рот. Он… он… смутился (6). Отложил газету и пожелал мне доброго вечера. Что-то спросил, но сами понимаете, ответа не дождался. Тогда он, по-моему, испугался, и спросил, что со мной — не нужна ли мне помощь. Представляете? Жан Марэ сидит от меня на расстоянии вытянутой руки предлагает мне свою помощь, а я немногим отличаюсь от бревна!

К бледным щекам Эрнеста прихлынула краска при этом воспоминании.

— Может, все это стало до того нелепо, что меня каким-то пробочником раскупорило. И я сумел произнести: «Простите, месье. Я сейчас уйду». Он удивился — «За что вы просите прощения и почему хотите уйти?» — «Должно быть, в самом деле произошла ошибка, и это купе было зарезервировано только для вас, месье Марэ.» — «На что мне одному целое купе?» — «Я не хочу вам мешать.» — «Вы совершенно мне не мешаете, месье… как вас зовут, простите?» — «Не знаю.» — «То есть как не знаете?» — «При виде вас я забыл свое имя». И тут он расхохотался. Расхохотался так весело, и жизнерадостно, и совсем не обидно… что я тоже стал смеяться, сам не знаю почему. И смеялись, наверное, минут пять, глядя друг на друга. А потом он протянул мне руку и сказал — «Жан Марэ, но можете называть меня по имени. Что же, свое вы вспомнили?» — «Да. Меня зовут Эрнест Верней, но вы можете называть меня как вам угодно.» — «В таком случае, я предпочту называть вас Эрнестом».