Где мимозы объясняются в любви (СИ), стр. 27

— Я ничего такого не утверждаю, — возразил Эрнест. — Трудно сказать, кто из нас первым начал, но кончили мы одновременно. И, знаете, доктор… Вы в своем праве, разумеется, быть недовольным и мною, и всей этой ситуацией… Но я все-таки не под судом тут. По крайней мере, пока. Но так как я обещал честно рассказать обо всем, я и рассказываю.

Он положил ногу на ногу и сцепил руки на колене.

— Нет, я его ни к чему не принуждал. Это не в моих правилах. Но то, что Жан сделал это добровольно, не означает, что он виноват. Никто не виноват в своих желаниях. И я не виноват, что мне досталось от папа… от Сен-Бриза это проклятое очарование, вместе с жаждой ебать все, что движется. Наверное, я его все же спровоцировал, но поверьте, месье Шаффхаузен — у меня не было такой цели. Я просто… просто потерял голову.

Шаффхаузен несколько раз кивнул головой, соглашаясь с аргументами Эрнеста. Это не означало, что он был согласен с тем, что никто не в ответе за то, что произошло, но Верней имел право считать так, как считал. Ему, в отличие от Дюваля, угрожало только возмещение суммы штрафа. За такую цену он себе мог позволить и дальше вести богемный образ жизни. Но Дюваль — Дюваль не мог. И мальчишку стоило проучить хотя бы для того, чтобы он больше не становился причиной личной драмы другого человека, ее спусковым крючком. Научить его видеть чуть дальше своего собственного носа.

Потому Шаффхаузен весьма нелицеприятно прокомментировал слова художника:

— Да, вы потеряли голову. А он — он может потерять теперь профессию, которой учился восемь лет. И даже не за то, что проявил свои наклонности, нет. За то, что сделал это с пациентом. Более того, сделал, зная ваш анамнез и тем самым перечеркнул все два года вашей терапии здесь. И за это отвечает именно он, Дюваль, врач. И я, как его руководитель, проглядевший в своем ученике и ассистенте латентную гомосексуальность.

Эрнест ошеломленно уставился на доктора. Мысль о том, что короткое любовное приключение может обойтись Дювалю дороже, чем он сможет заплатить, прежде не посещала художника — но тем неприятней и болезненней воспринималась теперь.

— Месье Шаффхаузен… но ведь вы… вы обещали, что ничего ему не сделаете. Что оставите в клинике. Доктор, если моя откровенность с вами станет причиной того, что Жана попросту вышвырнут на улицу, я… я задушу вас собственными руками, вот! И пусть меня казнят.

— Я вам не обещал этого. — жестко отрезал Шаффхаузен — Я сказал, что не стану отстранять его от работы с пациентами, но после того, что вы мне рассказали, у меня нет никаких гарантий, что он снова не пойдет на профессиональное преступление. И хорошо, если с согласия пациента. В этом случае, ему предстоит разбирательство в этическом комитете Французской Психоаналитической Ассоциации, если он хочет восстановить свою репутацию. А если это будет несовершеннолетний? За это у нас пока еще действует статья, уголовная статья, месье Верней. — доктор замолчал, переводя дыхание. Против воли, в нем снова поднялся гнев на всю эту дурацкую историю, которая могла обернуться большими неприятностями не только Дювалю, но и клинике в целом, если это дело получит хоть какую-то огласку. Жадные до скандала коко (5) разнесут сплетню о том, что в клинике Сан-Вивиан врачи насилуют психиатрических больных!

«Спокойно, спокойно, дружище…» — прозвучал в его голове голос наставника и друга — «Еще ничего такого не случилось и тебе просто нужно как следует позаботиться теперь, чтобы все уладилось миром…»

Шаффхаузен вздохнул и… достал еще одну сигариллу:

— Чтобы остаться работать у меня, он теперь должен представить гарантии того, что таких нарушений профессиональной этики с его стороны больше не будет. Иначе я его вынужден буду уволить, а без моих рекомендаций его не возьмут ни в одну клинику, и он должен будет забыть о профессии врача и терапевта. А вы только штрафом и отделаетесь…

Он закурил снова, сердито пуская дым через нос:

— Странно одно — а вас-то самого не беспокоит возврат к гомосексуальности после того, как вы уже вроде жениться намеревались? Дюваль оказал вам весьма дурную услугу, пойдя на поводу своих желаний…

— Нет, если только вы не считаете, что мертвый «нормальный человек» лучше живого гомосексуалиста… Черт возьми, месье Шаффхаузен! Прошу вас, поверьте мне — Жан не опасен ни для кого. Это все моя вина. Просто я… Он вообще тут ни при чем, доктор!

Эрнест сложил руки в умоляющем жесте, голова его поникла, из груди вырвалось глухое рыдание. Напускная самоуверенность и гордость слетели с него, как пепел, и наружу проступили истинные чувства: раскаяние, боль и жгучая тревога за небезразличного человека. Сейчас он мало отличался от преступника, молящего судью о смягчении приговора, с той лишь разницей, что просил он не за себя.

— Ко мне просто вернулась жизнь, доктор… Само солнце… И я думал только о… о нем!

«О ком? О вашем солнцеподобном кумире?» — едва не вырвалось у Эмиля, но он сдержал свой язык, вынул мундштук изо рта и склонился вперед, так, чтобы сократить дистанцию между их головами.

— Эрнест — смягчив тон, обратился он к своему пациенту — я вижу, что вы мне что-то недоговариваете. Я не знаю вашу тайну, но полагаю, вы что-то пережили в пути на Биарриц, что-то важное, то, что отвлекло вас от намерения умереть. Возможно, вы все еще находитесь под впечатлением этого события, и я не хочу торопить вас и вытягивать правду клещами. Давайте договоримся так, сейчас мы закончим этот разговор, но как только вы будете готовы доверить мне абсолютно все, я вас приму и выслушаю. А пока лучше нам уже пойти в клинику, вам — в свою палату, мне — взять ключи от дома.

Шаффхаузен взял его за поникшие плечи и побудил встать. Цикады, трещавшие в ветвях глициний, смолкли, испугавшись движения, зато где-то в трещине камня зачирикал сверчок. Ночь наваливалась на мыс Кап дʼАнтиб, перемешивая теплый бриз с моря с холодным горным ветром, от этого воздух казался сшитым из лоскутов разной материи — то мягкого кашемира, то скользкого прохладного шелка…

Они в молчании прошли до дверей клиники, и весь этот путь Шаффхаузен проделал, не снимая своей ладони с плеча Эрнеста, касаясь его без всякой эротической подоплеки, как отец дает опору и возвращает поддержку оступившемуся сыну…

Комментарий к Глава 9. Жан и Жанно

1 вторая часть трилогии как раз вышла в описываемое время - 1965 год

2 Сантэ - тюрьма в 14 округе Парижа. Нередко там сидят маньяки и лица, обвиняемые в изнасилованиях

3 амбивалентные - противоположно направленные переживания или действия в отношении одного и того же объекта (любовь-ненависть, страх-влечение и пр.)

4 мистраль - холодный северо-западный ветер, дующий с гор Севенны на Средиземноморское побережье Франции. Его еще называют “Бич Прованса”.

5 коко - жаргонное обозначение журналистов желтой прессы

========== Глава 10. Прекрасен как Солнце ==========

На следующее утро погода испортилась: с залива натянуло тучи, по оконным стеклам застучал дождь, и Эрнест, с трудом открыв глаза, почувствовал, что не имеет никакого желания вставать с постели.

Сон не принес желанного отдыха, он был полон ярких видений, то мрачных, то болезненно-сладостных, но и те, и другие надрывали сердце, оставляя после себя свинцовый привкус кошмара. Хотелось упасть ничком, уткнуться в подушку и пролежать так до самого обеда, а то и до вечера.

Эрнест уже протянул руку к звонку, чтобы вызвать медбрата и передать через него Шаффхаузену, что просит отменить сегодняшнюю консультацию… Но тут он вспомнил сразу две неприятных вещи.

Во-первых, на сей раз он в клинике Шаффхаузена был не пациентом, чьи счета оплачиваются звонкой монетой, а гостем, принятым из милости. Во-вторых, консультация касалась не только Эрнеста и его переживаний, но и судьбы Жана Дюваля, которая прямом смысле слова висела на волоске.

Не пойти туда сейчас, когда молодого врача, возможно, уже отправили собирать вещи-означало оказаться трусливым дерьмом, недостойным не только жизни, но даже места на приличном кладбище. Не пойти — означало обесценить дар, полученный из рук бога…