Где мимозы объясняются в любви (СИ), стр. 26

«Что же такого сучилось в этот момент? Они оба смотрели кино с любимым актером, оба были возбуждены, ведь если верить оговорке Эрнеста, Марэ очаровывает и Дюваля тоже… Это… это как переспать с кумиром? Как дотронуться до звезды рукой? Пусть не напрямую, а посредством фантазии о нем, совместного транса… М-да…» — доктор еще раз мысленно прокрутил перед собой картину: два молодых человека, обожающие Марэ, смотрят фильм с его участием, возбуждаются и… — «Да, тут довольно искры, чтобы возгорелось пламя… Обоюдный перенос и проекция…»

— Вас так возбудило простое касание или же вы уже были в состоянии возбуждения, и Жан просто нажал на кнопку «пуск»? — решил уточнить он.

Сигнал тревоги вспыхнул в мозгу.

«Осторожно!»

Эрнест медленно перевел дыхание, проверил, не дрожит ли его рука, держащая сигару. Нет. Но хуже всего было то, что от этих разговоров, перемешанных с яркими воспоминаниями и пьянящими ароматами южной ночи, он снова начал возбуждаться.

«Нет. Я не пущу его туда… Не пущу. Это только мое.»

Верней сплюнул на землю.

— Каюсь, я не отследил счастливый момент, когда у меня встало, — ответил он, маскируя иронией свое волнение. — Для правильной рефлексии я был слишком поглощен происходящим.

Ладонь Дюваля на его колене. Его собственная ладонь на бедре Дюваля, выше, еще выше… Дурацкая застежка брюк с полусотней пуговиц, но Эрнесту даже не нужно возиться с ней, чтобы почувствовать, как сильно возбужден Жан.

Молодой врач сидит все так же неподвижно, все так же вперив взор в экран, но едва ли он видит что-то кроме белого пятна…

Но Эрнест видит. Глаза, излучающие солнечный свет. Высокий лоб и сильный подбородок античного воина, и губы любовника Ренессанса — четко очерченная, безупречная и чувственная линия, за одно их прикосновение можно было бы умереть, распевая песни… Но эти губы не таили в себе смерти, а дарили жизнь. Возвращали жизнь…

— Когда он прикоснулся ко мне, я тоже положил ему руку на бедро, потом выше… потом еще выше. Но когда я дотронулся до его члена, он что-то сказал. Кажется, «не надо».

«Не надо», — шепчет Жан одними губами, так и не повернув головы, но когда Эрнест хочет убрать ладонь, он судорожно сжимает ее бедрами.

«Ага, снова начал врать…» — подумал Шаффхаузен, проследив за плевком Эрнеста. Это бессознательное действие, такое на первый взгляд, обыденное, в данной ситуации маскировало какую-то тайну, которая рвалась наружу, но не должна была стать достоянием вербальной речи…

Доктор подметил еще некоторые мелкие признаки нарастающего волнения — виконт беспокойно постукивал подошвой сандалии по каменному полу беседки, и то и дело рука его тянулась к кончику носа — жест, уличающий лгуна с незапамятных времен…

«Что же он от меня прячет? И почему? Это ведь должно быть очень личным переживанием… настолько личным, что даже врачу нет туда доступа… Любопытно было бы все же его получить…»

— Так вы были поглощены тем, что происходило на экране или же тем, что происходило в кресле по соседству? — Шаффхаузен, как овчарка, напавшая на след, был не намерен так просто отступать. — Это, знаете ли, вопрос принципиально важный… Тем более, что мне известно ваше отношение к Жану Марэ.

— О моем отношении к Жану Марэ знают даже чайки над заливом Гольф-Жуан, не только вы, доктор, — задумчиво отозвался Эрнест. — Но вашим вопросом вы поставили меня в тупик. Я был увлечен… фильмом, но и происходящее с соседом вызывало мой живой интерес. Настолько живой, что, по правде сказать, я сам этому удивился.

Щеки горели теперь так, что было больно. Эрнест вспомнил фантазии, посетившие его на киносеансе, и о своем намерении — намерении, которое он все же не осуществил, иначе они с Дювалем могли бы не отделаться штрафом.

…Дрожащая рука Жана гладит его между бедрами, касается молнии на джинсах, неловко пытается расстегнуть ее. Эрнеста охватывает дрожь. Он представляет, как нагибает Дюваля лицом вниз, заставляя взять в рот напряженный член, как удерживает его, запустив пальцы в волосы на затылке, регулируя движения — и не отрывая собственного взгляда от экрана…

«Мой бог… Жанно…»

Нет, нельзя, нельзя… Это слишком личное. Он не может вмешать в их тайну третьего. Даже этого милого мальчика. Но если милый мальчик сейчас же не перестанет, Эрнест не сможет остановиться.

— Нет, нет, нет, — жарко шепчет он и отбрасывает руку Дюваля. Тот застывает, недоуменный, испуганный… и, кажется, обиженный.

— Прости. Я выйду на пять минут.

Очнувшись от грез, Эрнест с трудом осознал, где находится, и ему понадобилось еще несколько затяжек, чтобы усмирить яростное биение сердца.

— Конечно, я виноват, доктор. Я должен был подумать о последствиях, ведь для Жана это… он считает себя жутким извращенцем и теперь будет мучиться всю жизнь. Но знаете, я пытался оградить его добродетель. Когда ситуация стала плохо управляемой, я вышел в туалет. Ну откуда же я мог знать, что он воспримет это как приглашение, и самое главное — что он его примет?

«Действительно, откуда бы вам это знать?» — усмехнулся про себя Шаффхаузен. Однако, он бы понял неловкую паузу в исполнении Дюваля, но не того, кто три года назад расписал часовню клиники самыми откровенными гомоэротическими сценами…

Эрнест молчал о чем-то своем, Дюваль вряд ли вызывал у него такие сильные переживания, что ему приходилось тщательно контролировать свое тело, чтобы не выдать их. Но замершее дыхание, расфокусированный взгляд и оставленная тлеть в пальцах сигарилла были для доктора таким же ясным языком, как слова, изрекаемые устами — и часто куда более точным и правдивым.

Однако, дознаться до содержимого его фантазий (или воспоминаний?) пока не представлялось возможным, и Шаффхаузен просто поощрил его дальнейший рассказ:

— Итак, вы считаете, что он понял вас превратно, когда вышел за вами из кинозала… Дальше.

— Я не считаю, что он понял меня превратно, — уточнил Эрнест. — Наоборот, он понял меня совершенно правильно… Я удивился только, что он не воспользовался шансом спустить все на тормозах — простите за дурной каламбур — дождаться меня в зале и сделать вид, что ничего не было. Ведь это он считает нас извращенцами, а не я.

Он бросил взгляд на Шаффхаузена, гадая, в самом ли деле он нуждается в откровенных подробностях как врач, или нашел удобный способ потешить собственные фантазии.

— Дальше… Дальше я зашел в туалет, до него там шагов тридцать, не больше, и больше ничего сделать не успел, потому что меня догнал Жан. Обхватил сзади руками, сказал, что ненавидит меня, что я больной извращенец, что меня убить мало и что мне место в Сантэ (2)… В общем, как-то так признавался… И при этом расстегивал мне джинсы. Минуты через две я немного пришел в себя и обнаружил нас в кабинке, целующимися как ненормальные и дрочащими друг другу, как школьники… И снова вспомнился лицей.

Очередная сигарета догорела до конца, едва не обожгла пальцы. Эрнет чертыхнулся и выбросил окурок.

— С амбивалентными (3) переживаниями месье Дюваля я разберусь отдельно. — заметил Эмиль, вынув сигариллу из мундштука и отправив ее в пепельницу. Эмоциональный сексуальный прорыв был искусно подогрет самой ситуацией, в которую этот дурак позволил себя завлечь. Досадно было, что Жан, достаточно рефлексивный для начинающего психотерапевта, не сумел справиться со своими энергиями Ид и позволил себе поддаться на провокативное поведение Эрнеста. Его гомосексуальный дебют в том виде, в каком он состоялся, угрожал не только карьере молодого доктора, но и вообще его членству в профессиональном сообществе.

«Но был ли Верней в самом деле провокатором или просто так совпало?» — задался Шаффхаузен закономерным вопросом. Выяснение этого ему еще предстояло:

— Так, значит, вы утверждаете, что активность первым проявил именно он? И вы никак не вынуждали его к этому, так? — снова уточнил он у Эрнеста, который, похоже, немного устал от беседы и начал замерзать — с гор в сторону моря задул холодный мистраль (4). Пора было заканчивать разговор, чтобы возобновить его завтра на свежую голову.