Где мимозы объясняются в любви (СИ), стр. 19

Шаффхаузен решил, что нужно быть предельно осторожным и ничем не выдать этой юной вакханке, что они с Эрнестом тесно общались почти полтора года.

— О, я знаю его давно, но совсем не так хорошо как вы, уверен. Мы редко общались с ним, в основном, когда я заходил проведать его отца. Первый раз он произвел на меня впечатление немного самоуверенного молодого человека с большими амбициями и грубыми манерами, но потом я имел возможность убедиться в том, что он может вести себя благовоспитанно, что он умен, добр, что он приятный собеседник. И конечно, он талантливый художник. Он умеет выбирать красивые вещи, людей… что подтверждает и ваше присутствие сегодня здесь, мадемуазель Лидия. — последняя фраза прозвучала комплиментом, хотя не была им: Шаффхаузену хотелось увидеть, как она отреагирует на его слова, заметит ли в них тонкую иронию.

— Вы совершенно правы, месье, — важно кивнула Лидия. — Он только с виду такой… А чуть поскреби анархиста-социалиста — под ним самый что ни на есть настоящий графский сын. Ох, если бы вы знали, как иногда бывает тяжело! Он ничего не слушает и всегда все хочет сделать по-своему. Сколько усилий приходится прикладывать, чтобы воспитать этого дикаря!

Почему-то ей захотелось пожаловаться, изобразить заботливую мать непутевого сына. Лидия полагала, что именно в такой роли легче всего завоевать благосклонное внимание этого импозантного господина. И хотя не понимала, зачем ей добавлять в свою коллекцию скальпов еще и пожилого доктора, продолжала гнуть свою линию.

— Но он любит меня, очень сильно любит… И пока его сердце принадлежит мне — а я верю, что это никогда не изменится — я смогу победить все, что нам мешает. Вот увидите, мы непременно повенчаемся в греческой церкви!

«Самоуверенности этой девочки мог бы позавидовать британский лорд.» — подумал доктор, а вслух сказал другое:

— Венчание в греческой церкви ведь предполагает обряд крещения в греческую веру, так? Будет очень любопытно узнать, как вы собираетесь обратить этого, как вы выразились, «дикаря», бунтаря и атеиста? Надеюсь, ваши методы будут помягче тех, что применяли к дикарям Нового Света спутники Кортеса…

***

Граф обнаружил Эрнеста в бывшей детской — эту комнату он занимал ребенком, приезжая к отцу, в ней же и оставался на ночь в тех редких случаях, когда задерживался в доме.

Молодой человек сидел на кровати, опустив голову, и не пошевелился при виде отца.

— Эрнест… — мягко начал Сен-Бриз, но больше ничего не успел добавить: сын вскочил и бросился ему на шею, с силой сжал в объятиях, и прошептал что-то неразборчивое.

Граф едва не задохнулся от волнения — в последний раз Эрнест подобным образом выражал чувства, когда ему было одиннадцать. Он поднял руки, хотел обнять сына, но только беспомощно погладил его по плечу.

И так же беспомощно спросил:

— Что с тобой?

— Ничего, — Эрнест отступил, и лицо его теперь приобрело обычное ироническое выражение. — Твое бургундское бросилось мне в голову, и я глупо расчувствовался. Да, ты прав, я невежливая свинья. Сейчас пойду и попрошу у всех прощения. Ты доволен, папа?

— Сынок, я доволен… Но ты не должен… нет: я прошу тебя не делать того, чего тебе на самом деле не хочется.

С этими словами граф шагнул вперед и сам неловко обнял своего мятежного сына…

…Когда Сен-Бризы вернулись в столовую, Шаффхаузен понял, что между отцом и сыном только что произошло нечто значимое — это читалось на их лицах, хотя они оба тщетно пытались спрятать переживание под более привычными масками. Глаза графа влажно блестели, Эрнест же немного сутулился, словно прятал в груди от посторонних взглядов что-то несомненно ценное и очень хрупкое…

Молодой человек сразу же подошел к Лидии, и, церемонно взяв ее за руку, запечатлел на запястье девушки поцелуй:

— Прости, моя дорогая, я был не в себе. Это все папино вино, оно вечно играет со мной злые шутки. Прости меня, пожалуйста, я был не прав и глубоко раскаиваюсь.

Лидия хмурилась — язвительный ответ висел на кончике ее языка, но граф и доктор явно ждали от нее более милосердного слова. И она заставила себя улыбнуться:

— Ну хорошо, Эрнест, я тебя прощаю. — голос ее звучал все же довольно резко и холодно. — Но больше чтобы ничего подобного не было! Терпеть не могу грубости…

— Ты права, моя радость. — он коснулся губами ее щеки. — Мир? Доктор Шаффхаузен, и вы тоже извините меня. И в знак моего полного раскаяния готов принять немедленную епитимью. Лидия, помнишь, ты хотела посмотреть на коллекцию папиных орхидей? Он тебя проводит в оранжерею… да, папа? А я в наказание останусь тут, развлекать доктора Шаффхаузена. Верно, месье?

Тут он обернулся и посмотрел доктору прямо в глаза…

Отчаянный призыв о помощи, так явно обращенный к нему, не мог быть проигнорирован врачевателем души. Шаффхаузен важно кивнул в ответ:

— Да, Лидия, вы можете быть спокойны. Нет худшего наказания для молодого человека, чем развлекать такого старого зануду, как я.

Девушка понимающе кивнула ему и не удержалась от того, чтобы подмигнуть одним глазом — жест озорства и сообщничества. С видом победительницы она прошествовала в сопровождении графа в сторону оранжереи, оставив Эрнеста «искупать свою вину».

Комментарий к Глава 6. Семейная сцена

1 Это как раз время “юннебелевского” периода Марэ, когда с 1958 в прокат почти ежегодно выходили фильмы “плаща и шпаги”, а с 64 по 66 год вышло три серии культового “Фантомаса”

========== Глава 7. Возвращение в Антиб ==========

Эмиль прилетел с конгресса по методам психоанализа в большой психиатрии, который проходил в Канаде, и наутро, отдохнувший и взбодренный чашечкой кофе, поехал в клинику. Предстояла большая творческая работа по осмыслению материалов, представленных коллегами и оппонентами, и доктор предвкушал, как распределит свое рабочее время, чтобы по максимуму уделить внимание своим свежим впечатлениям и новым идеям. Но, как говорит пословица, «хочешь рассмешить Бога — поведай Ему о своих планах»…

Сан-Вивиан встретила своего патрона целым ворохом новостей и срочной работы. Его личный помощник, сразу после приветствия и обмена первыми впечатлениями, протянул ему несколько листков с перечнем записи звонивших в отсутствие доктора пациентов и их родственников — половине из них требовалась срочная консультация по лечению, кому-то отсрочка по оплате своего пребывания в стенах клиники, кому-то — судебный иск на возмещение морального ущерба…

Из всего этого потока особняком стоял тревожный звонок графа де Сен-Бриз — помощник обвел его красной ручкой. И ниже была приписка, что так же на ипсофон (1) позавчера поздним вечером пришел звонок от Эрнеста Вернея, он хотел что-то сказать, но поняв, что беседует с бездушной техникой, повесил трубку.

Взяв листы с собой в кабинет, Шаффхаузен чувствовал, что его планам в ближайшее время не суждено осуществиться. Срочные счета, нелепые судебные иски от пациентов в рецидиве, нудные консультации по какой-нибудь ерунде навроде разрешения самостоятельно снизить дозу лекарства, да еще и какая-то очередная неприятность в семействе Сен-Бриз. Эмиль подумал, что напрасно взялся тогда за работу семейного консультанта для них, но теперь ему, видимо, предстояло ее продолжить…

Устроившись в кресле и отодвинув до вечера кейс с бумагами, он углубился в решение накопившейся рутины. Рассортировав большую часть дел, и вернувшись к списку звонивших, он повнимательнее прочел послание от Сен-Бриза:

«Доктор, это ужасно! Я сделал чудовищную глупость и снова подверг риску жизнь моего мальчика! Они расстались, но я сильно беспокоюсь за его душевное состояние, гораздо сильнее, чем за последствия этой мерзкой истории для себя самого! Пожалуйста, свяжитесь со мной, я возьму на себя все расходы! Умоляю!»

— Мило… неужто этот болван самолично решил скомпрометировать девушку перед сынком? Если так, то неудивительно, что тот снова помешался с горя… — пробормотал Эмиль, отыскивая в картотеке контакты графа — его местный номер и телефон в парижском особняке. Местный номер молчал, в парижском доме ответила горничная и полным тревоги голосом известила, что месье граф срочно уехал. Когда Шаффхаузен спросил ее, связан ли этот отъезд со старшим сыном, девушка на том конце провода жалобно всхлипнула и ответила после долгой паузы, что да, граф уехал в Биарриц, и что он опасается за жизнь месье Эрнеста из-за какого-то письма, которое получил от него сегодня утром.