Где мимозы объясняются в любви (СИ), стр. 17

«К чему такие усилия, когда все может быть проще?» — думала Лидия, поглаживая рукой дорогую обшивку удобного кресла. — «Ему надо всего лишь занять подобающее положение, оставить свои сомнительные увлечения и всех этих ужасных знакомых из Университетского квартала, и… начать оформлять витрины, магазины, рестораны, дома. И почаще бывать в доме отца. Тогда… тогда никто не возражал бы против нашего брака, да и ему самому было бы не отвертеться.»

Их пригласили в столовую. Лидия улыбнулась и взяла Эрнеста под руку.

***

Из разговора с девушкой доктор понял для себя одно — она капризная папина дочка. Даже будучи рядом со своим женихом, Лидия Фотиади использовала возможность невинно заигрывать с ним, начиная от наивных вопросов и заканчивая жеманными улыбочками и кокетливыми жестами. И еще, видно было, что визиты в дом графа инициирует скорее всего она сама — ей здесь нравилось в отличие от Эрнеста, убежденного социалиста и противника буржуазного образа жизни. Она то и дело прикасалась к мебели, с удовольствием пила Моэт Шандон со смородиновым ликером, и то и дело посматривала на графа де Сен-Бриз, ощупывая взглядом его дорогой костюм. По сравнению с небрежным внешним видом художника Эрнеста, граф был просто образцом элегантности и стиля. Лидии, с ее кричащими безделушками и ярким макияжем, такая элегантная простота наверняка казалась признаком настоящего богатства и аристократизма.

«Богатство и положение отца — уж не это ли ее так влечет сюда? Эрнест — наследник, более того, единственный сын, и она будет терпеливо выжидать, когда ей перепадет доля от семейного пирога Сен-Бризов… Пиранья… маленькая греческая пиранья.» — пришел к невеселому заключению доктор. — «Все детки нуворишей одинаковы в своем стремлении взобраться на пирамиду по чужим головам и сердцам…»

Во время ужина Эрнест пребывал в состоянии мрачной задумчивости, и нехотя ковырял вилкой любимую поленту. Присутствие Шаффхаузена, причиной которого оказалось нездоровье отца, сильно встревожило молодого человека.

И в то же время перед его мысленным взором проносились события трехлетней давности: плотно сомкнутые, остывшие губы любимого человека, которые он с рыданиями целовал перед тем, как Сезара положили в гроб и забрали у него навсегда; собственный обморок на похоронах, сладострастно описанный в бульварной газете; пустая квартира, где все хранило память о возлюбленном, невыносимая душевная боль, запах газа, тошнота, галлюцинации, больница; бешеный разгул в Париже, вторая попытка самоубийства, клиника Сен-Бернара, клочья вспоротых вен, наркотический туман… Наконец, клиника Шаффхаузена, белое здание, в окружении кипарисов, миртов и олеандров. И последующие полтора года, прошедшие, точно во сне, но все-таки вернувшие ему надежду и желание жить…

Окончательным пробуждением ото сна стала встреча с Лидией. Именно с этой яркой греческой богиней он ощутил весну любви и жизни, к ней он тянулся душой и телом, желая отдать все — но чем лучше узнавал ее, тем сильнее разочаровывался. Гречанка оказалась столь же скупой на истинную любовь, нежность и дружбу, сколь жадной до чувственных ласк и суетной дребедени, что составляет счастье и восторг «обычной земной женщины».

Она как будто и не спорила с ним, не выдвигала прямых требований, стремилась получить желаемое окольными путями — но всегда получала то, что хотела, будь то поцелуй, кольцо с красивым камнем, новенький кошелек, страстная ночь любви или не менее страстный скандал. Взрывной греческий темперамент давал себя знать на каждом шагу, Лидия была нетерпелива, горда и скора на расправу. В сочетании с природной вспыльчивостью Эрнеста, их союз представлял собой нечто вроде романа Этны и Везувия (6).

Само по себе это было и неплохо, и поначалу вдохновляло художника на творческие поиски и новые сюжеты, но к середине второго года отношений начало изрядно утомлять и раздражать… Тем более что Лидия постепенно, шаг за шагом, но очень методично опутывала Эрнеста целой сетью уловок, лишая его свободы, выдавливая и оттесняя не нравящихся ей друзей и подруг, ломая под себя привычки и образ жизни художника. И все это подогревалось костром ревности, куда Лидия никогда не забывала подкинуть дров.

За ней вечно носилась толпа кавалеров (не считая женихов, которых ей регулярно предлагала родня), и гречанка находила своеобразное удовольствие в стравливании самцов. Правда, после того, как одна неловкая ситуация закончилась жестокой дракой Эрнеста с неким Марио, рассаженной бровью и вывихнутым плечом для одного и сломанным носом для другого, а также солидным штрафом для обоих, Лидия стала осмотрительнее…

Но сегодня за ужином девушка была — само очарование. Она как будто задалась целью свести с ума всех присутствующих мужчин, включая слуг, и ее пышная грудь, выступающая из открытого платья, являла собой невероятно соблазнительное зрелище.

— Как долго вы задержитесь в Париже, профессор? — спросил Эрнест у Шаффхаузена, улучив момент, когда смог вставить слово в бесконечный щебет Лидии. — Я вот подумываю, не нанести ли визит к вам на Юг ближе к Пасхе. Можем вместе порыбачить в заливе.

— Порыба-а-ачить? — протянула Лидия, перебивая жениха. — Эрнест, а как же я? На яхте меня укачивает, значит, я буду сидеть на берегу и ждать? О, вот они, мужчины! Хотя… — на ее губах запорхала улыбка — если месье де Сен-Бриз-старший составит мне компанию… Тогда, пожалуй, порыбачьте, мальчики.

Понимая, какое впечатление весь этот пассаж произвел на отца и на доктора, Эрнест мучительно покраснел.

«Они оба решат сейчас, что она полная дурочка… и будут правы…»

Шаффхаузен отметил, как ловко эта девица встревает в разговоры и какое упорство проявляет в своем стремлении удерживать всех присутствующих мужчин в поле своего зрения и контроля. Глядя на Эмиля, она клала руку поверх руки Эрнеста, а другой рукой делала жест в сторону графа де Сен-Бриз, или посылала недвусмысленные сигналы им обоим, говоря какую-нибудь чепуху вроде этой.

«Странно, что Эрнест не замечает этого… или замечает — и от того так мрачен? Пожалуй, кое-что нам бы стоило обсудить уже теперь, не откладывая в долгий ящик…»

— Я буду в Париже еще как минимум пару дней, но, возможно, задержусь до конца недели. Однако, вы можете приехать в Антиб в любое время, хотя на юге пока и не сезон для рыбалки. Думаю, что для ваших кистей снова найдется работа в часовне…

Шаффхаузен употребил кодовую фразу, понятную только им двоим, но гречанка и тут немедленно встряла:

— Часовня? Ты расписывал часовню? Моему папе это должно понравиться! А почему ты мне раньше не говорил об этом? Я хочу посмотреть! Доктор, вы покажете мне эту часовню, ведь правда? — очаровательно улыбнулась эта греческая дива и ее ресницы-бабочки снова затрепетали, а губки сложились в капризную линию.

Но на доктора ее уловки произвели отталкивающее впечатление, он не любил женские манипуляции, которыми его регулярно изводила Жанетт, доставшаяся ему в наследство вместе с клиникой и практикой старинного друга.

— Я не говорил, потому что мне неприятно об этом вспоминать, — резко и отрывисто ответил Эрнест, — И я сильно сомневаюсь, что твой папа пришел бы в восторг от моего творчества… Во-первых, он нихуя не понимает в живописи, а во-вторых, там в основном хуи и были нарисованы.

— Эрнест! — воскликнула скандализованная Лидия, покраснев так же сильно, как и ее жених за минуту перед тем. — Ты… Ты…

Возможно, дальше последовали бы слезы, но молодой человек не дал ей времени довести мизансцену до конца. Поднявшись из-за стола, он проговорил:

— Я уже сыт, благодарю. И покину вас на несколько минут.

Он вышел из столовой, чувствуя, что готов провалиться сквозь землю от стыда за все происходящее… и прежде всего за самого себя. Отец, а теперь еще и Шаффхаузен — они не должны были видеть его таким (покорным? слабым? смирившимся? — он не знал точного ответа). Но они видели.

Комментарий к Глава 5. Femme fatale

1 студенческие волнения в мае 1968 года спровоцировали отставку президента де Голля