Гирта, стр. 74
- А! Вот видите! – назидательно обращаясь к князю Мунзе, высокому и тощему рыцарю, что едва умещался в массивной дощатой лохани с кипятком, неудобно поджав худые колени, воскликнул сэр Порре - а сэр Вертура, оказывается образованный человек, не то, что в салоне этого пижона Прицци! У них-то на уме все только мечами помахать, да девок своих в шашки на щелбаны пообыгрывать. Охота, да Модест Гонзолле – вот и все темы!
- Да ну его к чертям, это чучело. Денег у него никогда нету, а напиться умудряется, где не встретишь, уже навеселе… – мрачно насупился князь Мунзе и оправил на самый кончик носа свои узкие, запотевшие от пара очки. Его жилистое треугольное лицо выражало страдание от похмелья. Рот скривился, глаза выражали тупую мучительную ненависть.
Эхо голосов и плещущейся воды гулко отдавались под кирпичными сводами. Солнце весело заглядывало в высокие окошки за которыми был разбит садик с цветами, соснами и кустами шиповника в маленьком, отгороженном от улицы глухой желтой стеной дворе. Между лоханями стоял низкий кальянный стол, у каждого из сидящих в горячей воде в зубах был мундштук. Курили табак с малиновым привкусом. Терпкий дым клубился под потолком, в зале приятно пахло углем, ароматной смолой и жжеными опилками.
Могучая девица с мускулистыми руками кожемяки и перекошенным, как будто ей свернули челюсть оглоблей, лицом, вошла в зал, подкинула в печь ароматных ольховых поленьев. Проверила титан с кипятком, зачерпнула из него ковшиком, чтобы подлить сидящим в лоханях горячей воды. Закончив с этим делом, обратилась к сэру Порре, что галантно заказал ей помыть ему голову и помассировать спину.
- А как поживает наша всеми любимая Анна Мария? – внезапно переключил тему разговора сэр Порре, наслаждаясь мытьем своей кучерявой шевелюры в которую служанка энергично запустила свои огромные жилистые ручищи – поговаривают, вы с ней на короткой ноге. Уж который год она все собирается написать книжку, даже анонсировала в «Скандалы» что вот-вот и напишет. Но все не получается, то очередной неудачник-любовник, которого она отправит в могилу, то настроения нету. Она говорила вам? В ней она будет освещать ваши славные похождения, или поступит как со всеми?
- Возможно – резонно ответил детектив. Он уже давно сообразил, что с этими грозными похмельными шутниками, чьи мечи и доспехи ожидали своих хозяев на стойках и дальней стены, лучше быть как можно более сдержанным на язык.
- Пусть напишет про Модеста! Рассказы на три строчки! Напился, упал, проснулся, голова болит. Актуально, модно, злободневно. Вот это будет занимательнее чтиво, как раз для нашего славного рыцарства, не то, что писанина какого-то безвестного неудачника Гишо, которого никто никогда не читал и читать никогда не будет, если, вообще читать умеет - с усмешкой произнес важную тираду из своей лохани князь Мунзе и многозначительно закивал, засверкал очками детективу.
- Ага - согласился Вертура и вылез из своей лохани. Не смущаясь рукастой девки с перекошенным лицом, которая взяла с полки огромную, похожую на те, какими чистят лошадей щетку, и принялась с силой тереть ей спину и плечи сэра Порре, вытерся, накинул рубаху на плечи и, собрав все свои вещи, попрощавшись, покинул это куртуазное общество отдыхающих в бане после тяжелой ночи рыцарей.
***
На плацу полицейской комендатуры было как всегда солнечно, людно и весело. За дальним столом летней кухни сидели жены, сестры и подруги лесных людей из бригады Монтолле, что квартировала в трех двухэтажных, крашеных пронзительно-белой известкой домах у северной стены, огораживающей плац комендатуры, со стороны улицы Котищ. Тут же зиял разверзнутыми полными ящиков и отделений внутренностями тот самый, буйно расписанный цветами, походный передвижной комод на крыше которого катался гармонист. А к самому столу были привинчены огромные и страшные, как в пыточной камере, но при этом хорошо смазанные и блестящие тиски. Рядом лежали свежие номера «Скандалов недели», аптекарские весы, коробки с капсюлями и рубленным железом. Ведя свои нехитрые беседы, басовито язвя друг другу и бездельничающим за соседним столом полицейским, женщины рвали бумагу на пыжи, клеили, снаряжали патроны для мушкетов. В сторонке, на траве, высоко задрав, закинув колено на колено ноги, пожевывая травинки, густо дымили трубками, валялись с расслабленным видом, дремали после обеда мужчины. Где-то за углом, у прачечной пиликала гармошка. Веселый музыкант развлекался с посудомойками, что обслуживали комендатуру, отвлекал их от дел.
Неподалеку от конюшен, у забора, у яблонь, на веревках сушилось мясо гидры. На его тяжелый болотный запах слетались огромные блестящие и черные мухи. В стороне, у оружейной стойки, криво покачивался на свежем августовском ветру штандарт бригады Монтолле с уже знакомым детективу гербом и девизом. Под ним, положив руку под голову, продев, чтоб не унесли, под руку ремешок шлема, лежал часовой. Развалившись как пьяница на лужайке, прямо на голой земле, он спал, накрывшись от жаркого солнца плащом, вяло взмахивая рукой, отгонял мух, морщился во сне.
Двое бледных санитаров из морга, безвольно опустив руки, стояли в тени. Как вампиры страдали от палящего полуденного солнца, ожидали, когда возчик подгонит телегу поближе к подъемнику, чтобы перегрузить в него новые трупы, привезенные из городских моргов на экспертизу. Поднимаясь из подвала, они поленились взять с собой носилки, и теперь были очень недовольны тем, что телега не могла подъехать в упор к двери.
Вертура миновал двор и вошел через главные двери в холл. С солнца здесь было прохладно и сумрачно, заглядывая в расчерченные рамами окна над лестницей, бросая светлые блики на натертые до блеска спинки стульев и свежие, намытые половицы, синело радостное летнее небо. Дежурный поливал из пузатой мутной бутылки большие темно-зеленые фикусы в кадках у стены. Быстрым шагом проходили служащие. Капрал Гицци следил за порядком, заложив руки за спину,