Гирта, стр. 410
Что-то страшное происходило на северном берегу. Но наступление началось, и его было уже не остановить.
- Фолькарт! – словно пытаясь перекричать звон колоколов, грохот уключин и снаряжения, провозгласил Рейн Тинкала.
- Фолькарт! – дико и восторженно завыли, закричали его бородатые разбойники, что еще с охоты жаждали этой кровавой сечи, как расплаты за те позор и унижение, которым их подвергли люди графа Прицци. Их ладья с разгону врезалась носом о каменный причал так, что жалобно затрещали расколотые ударом доски, а сам граф едва сумел удержать равновесие. Без брони, с охранным символом нарисованном кровью поперек левого глаза и щеки, в одном незастегнутом под подбородком шлеме, при мече и круглом, украшенным лиловым крестом и магическими рунами по ободу щите, возглавляя своих людей, он первым перепрыгнул на вражеский берег.
Рядом под градом стрел и ударами копий и мечей падали на камни и в воду его дружинники. Над головой трубил рог, оглашал печальным, зовущим о помощи ревом темные, полнящиеся страшной багровой тьмой улицы, пустые кварталы и озаренные зловещим дымным пламенем костров перекрестки и проспекты северной Гирты.
К разбитым воротам и полуразрушенной башне за Инженерным мостом, подвели штурмовые щиты. Подвезли баллоны, протолкнули в туннель длинную трубу и подали по ней зарин.
Выждав расчетное время, Борис Дорс и его дружинники в дыхательных масках под забралами шлемов двинулись на приступ. Им на головы и поднятые щиты летели бутылки со смешанным с маслом керосином, камни и стрелы. Из ворот дыхнуло пламенем и жаром: выстрелила газовая пушка, заряженная, фторогидразиновой смесью. Выворачивая даже в современных доспехах руки и ноги, сминая кирасы, нанося страшные заброневые раны, ударила раскаленная картечь, но это не остановило их. Прорвавшись через обрушенные ворота, бушующее пламя и колючую поволоку, маркиз Дорс и его свита непреклонным стальным клином врезались в баррикады, палисады и ряды защитников северного берега, вставших у них на пути. В багровой, полнящейся факелов, горящих стен, камней, телег и окон мгле завязалась страшная, беспощадная и кровавая битва.
Подгоняемые спешными ритмичными ударами весел, огибая бесформенные, безжизненные и темные, словно какой-то замысловатый мираж, а не строение, громады крепости Гамотти на скале, что прикрывала с моря северные районы города, черными тенями мчались по фосфоресцирующим кроваво-малиновыми тусклыми огнями волнам многочисленные гребные галеасы и рыбацкие ладьи. Несли десант в Сорну и к северо-западным стенам Гирты. Отсюда, с моря, было отчетливо видно, что трепетное багровое сияние излучает то место в море, где еще совсем недавно стоял мясной Обелиск, но сейчас его не было на месте, и уже как будто сама пучина излучала это страшное багрово-малиновое, не дающее теней, поглотившее луну и звезды и только усиливающее сумрак вокруг, наполняющее все небо и землю свечение. Но людям на кораблях сейчас было не до него. Они шли на штурм и, как и любой солдат на войне, знали, что не все переживут эту битву. С берега отчаянно сигналили, но с семафором было что-то не то, либо никто не знал нужного шифра, не мог понять, что им хотят сказать с бастионов с северо-западных городских стен.
- Поздно, поздно, друзья мои! Раньше сдаваться надо было! – качал головой рыжебородый конунг, граф Картарре, командующий десантом, поправляя на груди только накинутую на плечи, но не застегнутую бригандину. Он курил трубку, но даже несмотря на то, что он стоял на палубе идущего на всей стрости, подгоняемого энергичными рывками многочисленных гребцов судна, никакое движение воздуха не сносило, не рассеивало ее дыма, как будто они стояли на месте. Мертвыми тряпками висели паруса, флаги и вымпелы. Необычайно холодная, неподвижная и глухая духота стояла над водой, звуки рогов и колоколов, следующих в кильватере и по траверзам флагмана судов, искажаясь, едва доносились до стоящего на высокой корме руководящего высадкой командира. Глухо стучали уключины, вязко шлепали весла. Их удары словно тонули в этой наполняющей все вокруг, повисшей над мертвой, казалось бы ставшей какой-то по-особенному густой и неподвижной водой, багровой мгле.
- Семафор Объекту Шесть, Комендатуре, вывесить черный флаг на крыше башни в подтверждение дружественных намерений – сообщил связному на крыше Университета спешно прибывший с холма Булле курьер.
- Не отвечают – безразлично пожал плечами тот, сигналя ярким ацетиленовым фонарем, заключенным в цилиндр с зеркалами и забралом на ручке, по виду похожем на рыцарский шлем.
Атакой через Старый мост руководил лично граф Прицци. Команды солдат в легких бригандинах, дыхательных масках, несгораемых длинных плащах с прорезями для рук и кожаных с металлическими налобниками от стрел шлемах, штурмовые инженеры, толкали по мосту, к воротам, наспех склоченные прямо на проспекте таран и мантелеты. Следом, прикрываясь щитами, потянули пожарный рукав. С башни, навстречу им, на доски моста, начали кидать бутылки со смешанным с маслом керосином. Едкий густой дым застилал глаза, мешал дышать, не рассеивался в багровой мгле. Где-то за ним, на стенах и башнях ворот, резко стучали метательные машины и арбалеты. Навстречу атакующим летели бомбы с газом, копья и стрелы.
- Вперед! На штурм! – ревел, командовал сержант Брокке, сорвав с себя дыхательную маску, чтобы его лучше слышали.
Граф Прицци, лично проконтролировав, что таран с огнеметом подведен и запущен в действие, вернулся от ворот на середину моста. Сняв шлем, словно в него и не