Гирта, стр. 274

Обелиск все также стоял в море на том же месте. Все также вокруг него, то исчезая, то появляясь в небе, плавно, как змея в воде, покачивая длинным сегментированным хвостом, летал зонд, описывал широкие, многокилометровые круги.

Оставив Фанкиля у парадной в компании словоохотливых дворников, с лошадьми, Вертура поднялся в свою квартиру. Здесь тоже было распахнуто окно. Мариса сидела у стола, закатав рукава чтобы не испачкались в чернилах, работала с каким-то текстом. Ее белая рубашка и волосы были растрепаны сквозняком, но в комнате было тепло от жарко натопленной печи.

- Мэтр Тралле распорядился… – крепко обхватив ее за теплые плечи, обнял ее со спины, что есть силы прижался лицом к ее голове, затерся щекой об ее затылок, сказал ей детектив.

- Я сделала специально для тебя новую прическу, а ты и не заметил! – с сокрушенным видом, наматывая на палец прядь волос, отстранилась от его ласк, перебила его Мариса.

- Да, красиво – с улыбкой согласился он и, положив ладони ей на плечи, взялся за ее волосы, принялся пропускать их через пальцы, гладить их.

- Не трожь руками, я их только вчера помыла! – неприязненно дернула плечом, бросила она в ответ.

- А ну хватит тут бездельничать, стерва! Марш на службу и быстро! – сильно сжал ее плечи, надавил всем весом, нахмурился детектив – все, рыцари и принцессы кончились, тебя ждут швабра, тряпки, немытый пол и ведро грязной воды.

Мариса встала со стула, ловким красивым движением оправила подол юбки, подошла в упор к с готовностью обнявшему ее Вертуре и, со счастливой улыбкой запрокинула голову, зажмурилась, прогнулась назад спиной, демонстрируя ему свою жилистую крепкую шею.

- Тебе хорошо с такими волосами – заверил детектив, лаская ее бока и спину, касаясь ладонью ее лица, с улыбкой любуясь ее новым обличьем – почти как леди Вероника.

- Ага! – самодовольно ответила она, энергично схватила его руками за шею и лицо и привлекла к себе.

***

- А правда что в Лире есть собор, который все называют «пианино»? – густо дымя трубками, лукаво интересовались старики, консьерж и его друг, у Фанкиля, что важно сидел, откинувшись в седле.

- Собор Святого Петра – уточнил тот – да у него черно-белая колоннада, снизу, с улиц, примерно так и выглядит.

- А Мазини это известный художник? – уже со смехом не унимались, допытывались они у рыцаря - врут, или нет?

- Довезем до конторы? – указал на вышедшую следом за ним на улицу, потеплее кутающуюся в тяжелый темный плащ Марису, детектив.

- Не выйдет – пожал плечами Фанкиль и похлопал по высокой луке седла между своих колен – эти седла, чтобы при погоне не вылететь, а не для того, чтобы кого-то возить. Для полицейских. Не для героев и их девиц. И боком на таком тоже неудобно, проверяли, ничего хорошего не вышло.

 - Вот неудачники! – с наигранной досадой покачала головой Мариса.

И, махнув на прощение рукой, быстро зашагала прочь в сторону проспекта Рыцарей.

***

Дюка они нашли у себя дома, в одном из кварталов у Южной Куртины. Оставив лошадей какому-то невнятному, лохматому дворнику, вошли в огромное, четырехэтажное сумрачное строение, притулившееся к высокой скальной стене одного из тех серых каменистых холмов, которые Вертура видел с балкона герцогского дворца, в день фестиваля, когда они ездили на турнир, а потом в слободу святого Саввы, к Сталелитейным.

На лестнице было темно. Женщина с грубым, мрачным лицом, сестра Дюка, встретила полицейских, провела их темным, заставленным старой мебелью, сумрачным коридором, пропахшем грязными пеленками и псиной.

- Что вы раньше-то не приехали? Помрет же – сварливо спросила она, вытирая покрытые волдырями и отеками, разъеденные щелочью руки заношенным серым полотенцем.

Вертура и Фанкиль молча кивнули и проследовали за ней в заваленные хламом и тряпками комнаты, где селилось большое и шумное семейство родственников полицейского. Вошли в небольшую, и тесную от обилия разнообразного хлама, отгороженную фанерой в угловом зале каморку с кроватью, письменным столом и постелью. Дюк лежал на ней на каком-то темном, наваленном лохматой горой, тряпье. Тяжелый и густой, режущий нос, запах болезни стоял в комнате, но окна были закрыты. Рядом с топчаном, на табуретке, в тазу, в зловонной, грязной воде с содержимым желудка Дюка лежали, пропитанные кровавым гноем, пожелтевшие от многократного использования тампоны и бинты. Горка серых, свежевыкипяченных, видимо приготовленных для перевязки кусков ткани лежала поверх бумаг на рабочем столе. Наготове стояли самогонный спирт в бутылке из под «Лилового Номер Один» и мазь в коробке, пропечатанной полустершимися бледно-синими аптечными чернилами.

- Лео… – мучительно приоткрыл слезящиеся глаза больной – ради Бога, прошу вас, вы же можете, выньте из меня это…

Фанкиль взял со стола папку с должностными бумагами, помеченными «Для служебного пользования», что лежала среди книг и записей полицейского. Подвинул табурет, сел, положил ногу на колено, подпер голову локтем, молча продемонстрировал папку, уставился в лицо коллеге.

- Это не я, я не хотел… - начал оправдываться тот - сэр Булле сказал, что если я не соглашусь, он прямо там вырежет мне почки и печень…

И вялым движением откинул мокрую рубаху с груди. Повязка, что охватывала его тело, уже успела снова пропитаться гноем. Фанкиль протянул руку и начал разматывать бинты. Рана была уже в таком состоянии, что больной не чувствовал, как присохшие тряпки с хрустом отламываются вместе с побелевшей, лопающейся кожей и мышцами. На груди, на всей правой стороне над ребрами сине-желтым пятном темнел один большой гнойный пролежень. Кожи на ребрах уже не было. Пожелтевшая плоть и белые кости тускло блестели в сером пасмурном свете, пробивающимся через мутное окошко над рабочим столом больного и постелью. Под ребрами справа отчетливо розовел недавно очищенный, наверное местным доктором, но уже снова гноящийся разрез.

- Там диск – кивнул головой Дюк – он врос в меня, пустил корни, его не вынуть…

Фанкиль проверил горячий лоб больного, приложив руку на запястье, посчитал пульс.

- Можно вынуть – только и